Азеф - Валерий Шубинский

Перед тем как отправиться в Лондон, Аргунов появился во французской столице. Его рассказы, естественно, поразили эсеров.

Просто так исчезнуть из Парижа в середине ноября Азеф, конечно, не мог. Он сообщил, что едет в Мюнхен, где встретится с неким товарищем (имя его было названо).

Чернову и Натансону Азеф сказал, что провел в Мюнхене десять дней. Но мюнхенский товарищ заявил другое: Азеф приезжал всего дней на пять, с 15 по 20 ноября по старому стилю. А до этого, 9(22) ноября, мюнхенские товарищи получили от него письмо из Берлина.

Поездка в Берлин была почему-то скрыта от парижских товарищей! А ведь человек, который находился в Берлине 9 ноября, мог быть в Петербурге 11-го. А через четыре дня мог оказаться в Мюнхене.

Решили пойти на хитрость: сказали Азефу, что Бурцев утверждает, будто видел 11 ноября, как Азеф в Париже посещал Ратаева (он жил под именем генерала Гирса, но этот псевдоним, благодаря Бакаю, был эсерам хорошо известен). Попросили документального опровержения «этой нелепости» — чтобы окончательно уличить Бурцева во лжи.

Азеф представил два счета: один на имя Лагермана из берлинской гостиницы «Furstenhof», с 7 по 9 ноября, другой — на имя Иоганна Даниэльсона, из меблированных комнат «Керчь», тоже в Берлине, принадлежавших Черномордику, российскому подданному — с 9 по 13 ноября. В Берлин Азеф, как объяснил он сам, поехал, чтобы отдохнуть. А оттуда отправился по делам в Мюнхен.

Все выглядело странно: и «отдых» в Берлине (не Ривьера же), и смена гостиницы, и то, что вторая гостиница — русская (в нарушение конспирации).

Посланный в Берлин «разведчик» прислал телеграмму:

«Ihre schlimmste Verdaecthe volkommen richtig seid bereit das Dicker wusste heute Woldemars mission»^[287].

Черномордик не имел отношения к меблированным комнатам «Керчь» («притону низшего разряда»). Он служил переводчиком в полиции. В «Керчи» в самом деле жил в эти дни Даниэльсон, но он даже отдаленно не был похож на Азефа.

Улики были слишком серьезны.

5 января 1909 года в Париже собралось руководство партии. В совещании участвовало 14 человек: Натансон, Чернов, Аргунов, Ракитников, Фигнер, Рубанович, Фондаминский, Зензинов, Прокофьева, Лапина (Бэла), Слетов, Савинков, Панов («Николай») и какой-то Г-ский.

Только двое все еще отстаивали невиновность Азефа: люди из Боевой организации, его люди, Бэла и молодой боевик Панов (настоящее имя — Лев Александрович Суховых), любимец Ивана Николаевича. Колебались Натансон и почтенный профессор Сорбонны Илья Адольфович Рубанович, который должен был бы сердиться на Азефа за эпизод со встречей Гершуни. Они требовали дальнейшего расследования.

У остальных сомнений не было. Пожелание Лопухина — оставить Азефа в живых — тоже никого не волновало. Да Лопухин и сам должен был понимать, что такое милосердие совсем не в обычае террористов. Азефа следовало убрать. Вопрос стоял лишь в том, как это сделать.

Четверо настаивали на немедленном убийстве. Среди них был давний азефовский недруг Слетов, а остальные — боевики. Три члена БО полностью уверились в предательстве своего командира и теперь требовали его крови: Мария Прокофьева, Владимир Зензинов и… Савинков. Да, Савинков. Можно представить себе, каким кошмаром явились для него эти дни — и он хотел с этим кошмаром немедленно покончить.

Остальные были осторожнее. Они предлагали подготовить уединенную виллу в Италии для исполнения смертного приговора, а тем временем еще раз допросить приговоренного.