Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе - Виктор Давыдов

День второй

5 февраля 1981 года

Первое отделение Благовещенской СПБ

Трах-ба-бах-ба-бах! — это полетело по цементному полу пустое ведро, брошенное санитаром прямо из коридора — с замахом. Проклятое ведро преследовало меня по всему ГУЛАГу — еще с самарского КПЗ.

— Встаем, дураки, убираться! — кричит санитар. — Подъем, нах! Встали, встали!..

Его ежеутренняя «молитва» уже стала привычной, но сегодня был семейный праздник — день рождения отца — и то, что этот день начинался с санитарского мата, было обидно.

В отличие от карантинной «шестерки», камера № 4 была маленькой, всего на пять человек, но главное — и благоприятное — отличие заключалось в том, что каждый из ее обитателей имел собственную койку. Это была далеко не самая роскошная постель на свете. Матрас оставлял желать много лучшего — как ни мни его на ночь, к утру коечные пружины все равно будут впиваться в бока, — да и одеяло было местами прозрачным на свет. Тем не менее, забравшись под одеяло во всей одежде и укутавшись до ушей, можно было неплохо согреться и днем, и даже ночью.

Комфорт имел и свою оборотную сторону. Вылезать из-под одеяла было сущей мукой — особенно утром, в насквозь промерзший полутемный воздух камеры. После чего следовало набрать ледяной воды в ведро, намочить-выжать тряпку и, дождавшись, пока руки чуть отойдут от холода, кое-как повозить ею по полу. Собрать лужу, натекшую за ночь со стен до середины камеры и кое-где серебрившуюся льдинками по краям. Заодно — смести мертвых тараканов, погибавших еженощно то ли от голода-холода, то ли от полной безнадежности — словом, от всего того, с чем обитавшие здесь люди еще пытались бороться.

Несмотря на то что в камере обитали пятеро и полы вроде было положено мыть по очереди, реально этим занимались только двое — я и спавший на соседней койке 17-летний малолетка Сережа Голубев. К счастью, Голубев частенько брал эту обязанность на себя, причем совершенно добровольно. Он не был мазохистом, получавшим удовольствие от ломоты в руках до самых локтей. Сережа имел вполне практичные мотивы для того, чтобы заниматься уборкой. Утреннее время, когда медсестра либо вообще не проснулась, либо была занята какими-то делами в процедурке, было для него самым удобным временем делать бизнес.

Бизнес Голубева заключался в том, что он обменивал у санитаров пайковые сливочное масло, картофельное пюре или куски жареного теста, которые здесь почему-то назывались «пончиками» — все, что считалось своего рода «деликатесами», — на табак. Курение в Первом отделении было строго запрещено, табак и сигареты не выдавались — но покупались у санитаров нелегально.

За кусочек масла размером с треть спичечного коробка Голубев получал закрутку дрянной вонючей махорки, и такая сделка считалась удачной. Однако добыть табак и спички, которые обычно входили в цену покупки, было только полдела. В камере побольше было легко спрятаться за чужими спинами, а то и вообще залезть под койку — и так обмануть всепроникающий взгляд медсестер. В маленькой камере № 4 у Голубева не было иных вариантов, как только лежа уткнуться в стенку носом и курить, пуская дым под кровать. Если паче чаяния в тот момент в дверном глазке появлялась медсестра, Голубеву приходилось потом плохо.

В дополнение ко всем этим неудобным аспектам камеры № 4 Голубев здесь был еще и единственным курящим. Так что даже если бы его и не выловили «на месте преступления», то плавающий в воздухе дым все равно указал бы на малолетку как на единственно возможного «преступника».