Смута - Владислав Бахревский

– Будьте любезны! – раскланялся шут. – Но я чаю, страусы от Московии так же далеки, как далеко вам, господа тушинцы, до государыни Москвы.

– Ты воистину дурак, – сказал Вор. – Гетман быстро укоротит тебе язык.

Однако гетман даже не поглядел в сторону Кошелева. Он сел за стол, налил себе вина, выпил.

– Сладко ты кушаешь, государь! А войску платить нечем. Сапега за деньгами две хоругви прислал.

– Оттого, что я есть и пить перестану, денег прибудет? – спросил Вор и ударил в ладоши. – Эй, наседка! Снеси мне яичко, только не простое – золотое!

– Золотые яйца на Руси одни московские куры несут. Будете в Москве, будет вам и золото.

Заруцкий снова запел:

Не иди, невестка, дорогою,

Не иди, невестка, долиною

И стань, невестка, калиною,

Будет мой сынок с войны идти,

Будет калиной дивоватися…

59

На 7 февраля 1609 года был назначен совет депутатов от всех войск с единственным вопросом – о жалованье. Вечером шестого приехал из-под Троицы Ян Сапега. В его честь у царя был ужин для самого узкого круга людей. Кроме Сапеги, пригласили Рожинского, Заруцкого, Станислава Мнишка. Вор присутствовал с Мариной Юрьевной да с шутом Кошелевым, сидевшим за отдельным столом.

– За нашу милую далекую родину, которая да воцарится на российских просторах, дабы преобразить и украсить эту дикую страну высшей красотой и божественными добродетелями!

Такую речь произнесла хозяйка России, и ясновельможные паны выпили сей тост с воодушевлением.

По молчаливому уговору о делах совета не говорили, но без политики застолье все же не обошлось. Рожинский посетовал, что зима отодвинет победу до лета.

– Мы напрасно распылили наши силы. Выход один: надо обратиться к королю Сигизмунду и попросить у него коронное войско, – сказал Сапега.

Рожинский нахмурился, и Марина Юрьевна поспешила увести разговор в безопасное русло.

– Господа! – сказала она. – Наши величества пригласили вас отдохнуть от боев и от дел государства. Все это в полной мере будет у вас завтра. Шут! Где ты? Повесели нас. Государь говорил мне, что ты искусен в гадании. Погадай.

– Я гадаю на квасной гуще. А где взять квасу во дворце? Квасок хлебают в избах.

– Вот тебе моя рука, шут! Что скажешь?

Кошелев медленно выбрался из-за своего стола, медленно подошел к стулу государыни, принял в свои длинные белые ладони ослепительную и на его белизне ручку Марины Юрьевны.

– У тебя будет сын.

– Сын?!

– Да, будет сын.

– Я в восторге! А что еще ты мне скажешь? Буду ли я счастлива?

– Да, государыня! Ты изведаешь счастье.

– Спасибо, шут. Но, может быть, тебе открыто и самое сокровенное? Долог ли мой век?

– Вопрос жестокий, государыня. Шут обречен говорить правду. Правда такова: твой век короток.

Марина Юрьевна отдернула руку, но спохватилась и погладила шута по груди.

– Погадай и мне! – сказал вдруг казак-боярин Заруцкий.

Шут взял его за руку.

– Все через край и ничего до конца, – сказал он. – Будешь ли счастлив? Будешь. Будут ли тебя любить? Будут. Исполнится ли твое потаенное желание? Исполнится. Но не до конца. Ты хочешь знать, что тебя ждет?

– Да, – сказал Заруцкий, весело поглядывая на сидящих за столом.

– Ты умрешь страдая.

– Чтоб казак да умер покойно?! Спасибо, шут. Я доволен твоим гаданием.

Шут пошел вдоль стола и взял протянутую руку Рожинского.

– Князь, тебе надо поберечься. Твоя болезнь у тебя за плечами.

– Ты хочешь напугать нас?

– Не хочу и не желаю этого. Моя жизнь в ваших сильных руках. Я мог бы не гадать, но мне приказано, и я исполняю приказание моих господ. Твоя рука мне говорит, князь, что ты умрешь.

Опустил вялую руку Рожинского и сам взял дрожащую от напряжения руку Сапеги.

– Какая сила и ясность! Какая воля! Этой воле будут покорны многие тысячи.

– Буду ли я в Москве?

– Будешь, ясновельможный пан. Но ты не будешь у себя дома. Ты тоже умрешь.

– Довольно! – Сапега оттолкнул шута.

Шут, согнувшись в поклоне, спиной отступал к своему столу.

– А мне ты не погадаешь? – изумился Вор.

Шут поклонился, приблизился к государю, взял его руку.

– Я жду твоих вопросов, повелитель.

– Начнем с конца. Долог ли мой век?

– Увы, повелитель. Ты умрешь.

Вор расхохотался.

– Ты воистину шут! Ведь он всем сказал сущую правду, мы – умрем. Погадай Станиславу.

– Нет! – чуть ли не крикнул юный Мнишек, сжимая руки в кулаки.

– Дурак, ты и вправду нас напугал. Пошел прочь, скотина! – И царь двинул шуту кулаком по горбу.

– Каррр! Ка-а-ар! – Шут, не опуская рук, отпрыгнул по-птичьи в сторону. Он был копия ворона.

За столом воцарилось молчание.

60

Совет прошел, как бывает у поляков да казаков. С криками, с выстрелами в воздух, с полыхающей, как молнии, ненавистью и со всеобщим обожанием самих себя и всего польского да казацкого в себе.

К Сигизмунду назначили посольство. На вопрос о жалованье ответ держали бояре Вора Григорий Петрович Шаховской, Михаил Глебович Салтыков да Федор Андронов.

Бояре могли сообщить одно: денег нет, деньги изыскивают, и когда деньги будут, то и заплачено солдатам будет сполна. Совет выбрал от себя Сапегу и Зборовского и наказал им объявить Дмитрию Иоанновичу следующее: если денег не сыщет, то не сыщет и войска. От сего дня 7 февраля 1609 года пусть считает три недели. Через три недели, день в день, войско уйдет.

Получив ультиматум, Вор даже пальцем не пошевелил, чтобы что-то поправить в делах. Он успокоился, хорошо ел, приласкал забытого Рукина, подарил ему енотовую шубу, а Кошелеву волчий тулуп.

Восьмого февраля Вор никого к себе не пускал, читал Талмуд и наугад Пятикнижие.

«И возьми к себе Аарона, брата твоего, – читал он, печально взглядывая в пространство, – и сынов его с ним, от среды сынов Израилевых, чтоб он был священником Мне, Аарона и Надава, Авиуда, Елеазара и Ифамара, сынов Аароновых. И сделай священные одежды Аарону, брату твоему, для славы и благолепия…»

И еще читал: «Если в земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе во владение, найден будет убитый, лежащий на поле, и неизвестно, кто убил его: то пусть выйдут старейшины твои и судьи твои и измерят расстояние до городов, которые вокруг убитого; и старейшины города того, который будет ближайший к убитому, пусть возьмут телицу, на которой не работали и которая не носила ярма. И пусть старейшины того города отведут сию телицу в дикую долину, которая не разработана и не засеяна, и заколют там телицу в долине…»