Американка - Юрий Марксович Коротков

НУ ЧЕ, БРАТВА, ПОЕХАЛИ, В НАТУРЕ? КИНОКРУТ, САПОЖНИК ПЬЯНЫЙ, ГАСИ СВЕТ, КРУТИ СНАЧАЛА!

МОЙ БАТЯ ВОЕННЫЙ ЛЕТЧИК, А МАТЬ ГЕОЛОГ. (Тут я всегда представляю отца в кабине бомбардировщика — одной рукой он держит штурвал, другой качает мою фанерную коляску с плексигласовым окном, а потом мать — с огромным рюкзаком и геологическим молотком, которая тащит ту же коляску по глухой тайге.) ЗИМОЙ ОТЦА ПЕРЕВЕЛИ В КОМСОМОЛЬСК-НА-АМУРЕ НА ПОВЫШЕНИЕ, МАМА УЕХАЛА С НИМ.

ОНА НАПИСАЛА, ЧТО ЖИВУТ ОНИ В ОБЩЕЖИТИИ, И СИДЯТ С ОТЦОМ НА ГОЛОВЕ ДРУГ У ДРУГА (тут и без слов понятно), И ПОКА ОТЕЦ НЕ ПОЛУЧИТ КВАРТИРУ, МЫ С БРАТОМ ОСТАЕМСЯ НА ПОПЕЧЕНИИ У СТАРШЕЙ СЕСТРЫ АНТОНИНЫ. (Тут я представляю худенькую остроносую Антонину все с той же коляской, из которой торчат наши длинные ноги и валит папиросный дым.)

В ТОТ СЛАВНЫЙ ГОД И ДО НАШЕГО ГОРОДКА ДОНЕСЛОСЬ СВЕЖЕЕ ДЫХАНИЕ МОДЫ. МЫ ВРЕЗАЛИ В БРЮКИ РАЗНОЦВЕТНЫЕ КЛИНЬЯ И ОТРАСТИЛИ БИТЛОВСКИЕ ПАТЛЫ И ПО ВЕЧЕРАМ МЕЛИ КЛЕШАМИ ТРОТУАРЫ. А ПЕВЕЦ ЛОЖЕЧЕВСКИЙ, ЗВЕЗДА НАШЕЙ ТАНЦПЛОЩАДКИ, ОПЯТЬ УТЕР ВСЕМ НОС, ОН ПОДВЕСИЛ НА СВОЙ ГРОМАДНЫЙ КЛЕШ ЛАМПОЧКИ И СВЕТИЛСЯ В ТЕМНОТЕ, КАК ОКЕАНСКИЙ ТЕПЛОХОД. ДЕВЧОНКИ ОБРЕЗАЛИ ЮБКИ И СООРУДИЛИ НА ГОЛОВЕ «ВШИВЫЕ ДОМИКИ» С КОНСЕРВНОЙ БАНКОЙ ВНУТРИ, А САМЫЕ СМЕЛЫЕ ДАЖЕ ПРОШЛИ ОДНАЖДЫ ПО ГЛАВНОЙ УЛИЦЕ В БЕЛЫХ БРЮКАХ, И СТАРУХИ ПЛЕВАЛИ ИМ ВСЛЕД.

В ТО ЛЕТО МЫ ВЛЮБИЛИСЬ В НАШУ ОДНОКЛАССНИЦУ ДИНКУ ОГУРЦОВУ. У НЕЕ БЫЛИ НАСТОЯЩИЕ БУФЕРА, А НЕ ПРОСТО ЛИФЧИК С ВАТОЙ. ОНА ПРОШЛА МИМО И СРАЗИЛА НАС НАПОВАЛ. И МЕНЯ СРАЗИЛА, И ДЕМУ СРАЗИЛА, А КИСЕЛЯ НЕ СРАЗИЛА — ОН БЫЛ ВЕРУЮЩИЙ, ЕМУ БОЖЕНЬКА НЕ ВЕЛЕЛ. (Тут я вспоминаю, как прошкандыбала мимо нас Огурцова с авоськой помидор и загадочной улыбкой, и я разинул рот. И Дема разинул. А толстый Киселев не разинул, он удивленно глянул на нас, потом ей вслед и покрутил пальцем у виска.) Я ХОДИЛ С НЕЙ ЦЕЛЫХ ТРИ ДНЯ, И ОНА УЖЕ ГОТОВА БЫЛА ОТДАТЬ МНЕ СВОЕ СЕРДЦЕ, ПЫЛАЮЩЕЕ ОГНЕМ ЛЮБВИ, НО ЗЛАЯ СУДЬБА РАЗЛУЧИЛА НАС НАВЕК. (Дело было так: мы стояли с Огурцом на берегу круглого тихого озерка под плакучими ивами, около одинокой избушки, и она уже томно закрыла глаза и вытянула дудочкой губы, но в этот момент дверь избушки распахнулась, и оттуда в клубах пара вылетели с гоготом десять красных голых мужиков и повалились в озеро.

— Дурак! — презрительно сказала она и ушла.

— Сама дура! — заорал я ей вслед. — Еще хоть раз попадешься — в пятак получишь! — и пошел в другую сторону.)

А БРАТ ГОНЯЛ С ТАНЬКОЙ ИЗ «КИРПИЧКИ».

У НИХ БЫЛО СЕРЬЕЗНО, ДАЖЕ АНТОНИНА ЭТО ПРИЗНАВАЛА. Я ГОРДИЛСЯ БРАТОМ БОЛЬШЕ ВСЕХ НА СВЕТЕ, ДАЖЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОТЦОМ. У НЕГО БЫЛ МОТОЦИКЛ, И ОН ОДИН СУМЕЛ ОТБИТЬ ДЕВЧОНКУ У КИРПИЧНОЗАВОДСКОЙ КОДЛЫ. (Закрываю глаза и тут же вижу, как мы несемся по главной улице. Брат в отцовской летчицкой куртке и красном шлеме с тринадцатым номером, Танька прижалась к нему, а я, зависнув задом над дорогой, держу ее за плечи и осторожно, чтоб никто не заметил, зажмурившись от счастья, нюхаю ее волосы.)

ОДНАЖДЫ ОН СКАЗАЛ, ЧТО У НЕГО ЕСТЬ ДЕЛО И ОН ВЕРНЕТСЯ ЧЕРЕЗ МИНУТУ И ЧТОБЫ МЫ ЕГО ЖДАЛИ. ОН УЕХАЛ И НЕ ВЕРНУЛСЯ УЖЕ НИКОГДА. (Отчетливо помню, как брат поднял согнутую в локте руку, то ли прощаясь, то ли показывая поворот, и мы стоим рядом с Танькой. Танька скучно смотрит сквозь меня, ждет его.) ВМЕСТО НЕГО ПРИШЕЛ СТАРШИНА ДЯДЯ МИША И СКАЗАЛ, ЧТО ОН ПОГЛУПОМУ РАЗБИЛСЯ ОБ ЕДИНСТВЕННЫЙ НА ВСЕЙ ДОРОГЕ СТОЛБ И ЧТО ТАК ВСЕГДА БЫВАЕТ С ТЕМИ, КТО НЕ УВАЖАЕТ ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ.

ВСЕ ЛЕТО МЫ С ТАНЬКОЙ КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОДИЛИ К ЭТОМУ ЗЛОПОЛУЧНОМУ СТОЛБУ. А ОДНАЖДЫ ОНА УШЛА И БОЛЬШЕ НЕ ВОЗВРАЩАЛАСЬ, СКОЛЬКО Я НИ ЖДАЛ. (И это запомнилось: как сидим мы на корточках около обугленного с одной стороны столба с прикрученным проволокой бумажным венком, и как Танька вдруг встает, хочет сказать что-то дрожащими губами — и молча уходит.)

А ДАЛЬШЕ — А-А-АТПЫЛА-АЛО, ДОГОРЕ-ЕЛО ЛЕ-ЕТО-О-О… И НАСТАЛО ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ…

ШКОЛА

Первого сентября Матильда устроила страшный шухер.

Утром мы встретились с Демой — оба в новой форме, у меня брюки расклешены от колена черным клином, у него зеленым и еще заклепаны по низу медными клеммами — и поздоровались, как обычно, по полному номеру: увидав друг друга, встали, глядя исподлобья, разом отбросили портфели и принялись закатывать рукав, потом двинулись навстречу, занося кулак. Тут нервные прохожие попятились в стороны, а мы с криком «ха!» ударили по рукам и обнялись. Потом нас догнал Кисель, и мы пошли в школу.

После приветственных поджопников мужикам и «саечек» девчонкам мы прослушали речь директрисы, а на пороге класса нас уже поджидала Матильда с линейкой в руке.

У Матильды была атасная фигура — громадные буфера, а сзади, будто для противовеса, такого же размера прицеп, так что когда она входила в класс, то появлялась не сразу, а по частям: сперва вплывала колышущаяся грудь, потом она сама, а следом все остальное. Волосы были так туго стянуты к затылку, что казалось, что глаза и крашеные губы разъехались в стороны.

Выстроив нас перед классом, Матильда пропускала по одному, собственноручно измеряя ширину клешей, а у девчонок расстояние до юбки от колена. Динке Огурцовой не хватило длины линейки.

— А ты не приседай, не приседай, скромница! — Матильда поставила ей шариковой ручкой точку на ноге, чтобы домерить остаток. — Раньше надо было думать. Тут тебе не танцы, трусами сверкать!

Когда шухер закончился и все расселись по местам, она объявила:

— Брюки — максимум двадцать два сантиметра.

Юбки — не выше пятнадцати сантиметров.

— А откуда мерять? — уточнила Огурцова.

— От центра коленной чашечки. У кого будет хоть на сантиметр больше — отправлю домой за родителями.

И никакого металлолома. Это к тебе относится, Демин…

Класс недовольно загудел.

— Это чуждая нам мода, — повысила голос Матильда. — Тем более, вы знаете, к какому большому празднику готовится вся страна, — она указала на окно. На фасаде школы висели огромные портреты, и нам достались рот и борода Карла Маркса. — И ты, Демин, тоже готовишься, а не лазишь под партой, будто клад там нашел!.. Киселев, ты