Сборник рассказов - Ирина В. Иванченко

СЫН СОЛДАТА.

Отца своего я почти не помню. Мне было всего два года, когда он ушел на фронт.

А потом, уже в конце войны, нам прислали похоронку. Отец погиб под Берлином…

В деревню с войны мало кто вернулся. Отец Вовки Кузового пришел без ноги. Да

еще Степан Безруков, дядь Федор Потапов и Серега, председателев сын. Вот и все. Так

что отца я почти и не помню. Хотя на стене в горнице висит большой портрет. Отец на

нем в форме с наградами, усы смешно топорщатся. Мама часто смотрит на портрет и, когда думает, что я не вижу, тихонько утирает слезы…

Но есть у меня одна тайна. Сон, который вроде, как и не сон вовсе. Снится мне, как

синева вдруг распахивается, несется мне навстречу. И не понять: то ли я лечу в небо, широко раскинув руки, то ли падаю в него… Дух захватывает! Внутри все замирает от

страха и от восторга. Чьи-то агромадные белые крылья подхватывают меня и несут, несут

куда-то. И я захлебываюсь этой синевой, искрящейся солнечными брызгами, пью ее и не

могу напиться. А потом я опускаюсь на зеленую поляну, где очень много мужчин в

длинных белых рубахах, закатанных штанах и босиком. Они все очень разные и почему-то

грустные. Хотя вокруг так здорово! Трава зеленая, небо искристое и речка где-то журчит.

Мне странно и непривычно: никогда я столько мужиков вместе не видел – у нас в деревне

в основном женщины… Все они смотрят на меня и мне становится боязно. Чего смотрят-

то? Пацан, как пацан. И я прячу за белые крылья свои босые ноги в цыпках. Чьи-то руки

подталкивают меня в спину.

– Иди, мальчик, не бойся!… Прохоров Иван Васильевич, 713-й стрелковый полк, 171-я стрелковая дивизия, ефрейтор…

Я потеряно выглядываю из снежно-белых перьев… Батя… Батя?!

Он проталкивается сквозь толпу напряженных, ждущих чего-то мужиков.

Совершенно незнакомый, высокий, худой, коротко стриженный и без усов…

Крылья, моя надежная броня из перьев, вдруг исчезают, оставляя меня один на

один с отцом. Он жадно всматривается в меня глазами цвета выгоревшего летнего неба.

– Сынок…сынка …сыночка… – хватает подмышки и подбрасывает вверх. И во мне

резко и больно толкается память… Падая на широкую, твердую, как камень, отцовскую

грудь, обтянутую белой рубахой, я вспоминаю: точно так же он подбрасывал меня на

прощанье… Кидал и ловил…И лицо его летело мне навстречу. Загорелое, еще без

морщин, смеющееся…

– Батя…– хочу сказать я, но не могу, горло сдавило, не продохнуть. Я только

вжимаюсь покрепче лицом в отцову рубаху и замираю. Боязно мне: разожму руки, открою

глаза, а отца-то и нет…

– Пойдем, сынка, пойдем…– торопливо говорит отец и несет меня на руках, как

маленького. Чья-то широкая загрубелая ладонь бережно касается моего затылка. И голос:

– Ну, Егор Иванович, с побывкой…– А в голосе столько тоски и сдержанной,

светлой зависти…

А потом сидим мы с отцом на пригорке над речкой. Я прижимаюсь к его теплому

боку, чувствую на плечах родную тяжесть его большой руки и мне так спокойно.

– Как там наши… как мама? – спрашивает он.

– Нормально, – хрипло шепчу я…– Все у нас нормально… Мамка бригадиром в

колхозе работает, на агрономшу учится… Я в школе… Колхоз наш укрупнили…три

деревни вместе…И трактор новый дали…

– А старый что ж? – отец смотрит на меня словно воду из ручья в летний полдень

пьет…

– Подорвался … в прошлом году на мине… Петьке Остапу ногу оторвало. Хорошо

еще жив остался.

– Петька? – отец хмурится, пытаясь вспомнить.

– Дядь Акима Остапова сын,– говорю ему.

1

– Аким, значит тоже…

– Не вернулся, – заканчиваю я.

– А где мы, бать, в раю, да? – я смотрю из-под отцовой руки на тихую речную

заводь, на сад, сбегающий к воде с холма…– А председателев сын, Серега, говорит, что

рая нету…

– Для него может и нету, – грустно вздыхает отец. – Что ему рай, он – дома,

сынок…

– А ты не можешь отсюда домой отпроситься? Ну, хоть ненадолго…– прошу я.

– В глазах отца – вода, а щеки сухие. – Так что, смотри, сын, ты там за меня.

Времени у нас с тобой мало. .. Мамку береги, себя в обиду не давай, поступай всегда по

совести и помни – за все с тебя спросится… Такая уж наша жизнь солдатская… – Он

больно стиснул меня рукой, словно в себя вмять хотел… И сердце его билось в клетке

ребер, как пойманная рыбина в лодке… Шелест крыльев за спиной… Грустный тихий

голос:

– Пора, мальчик, …

Я оборачиваюсь. Крылья. Снежным сугробом, а из них глаза– два озера. Бездонные, синие…

Отец торопливо сует мне что-то в руки.

– Иди, сынок…сыночка…сынка… Иди и ничего не бойся! Мы за вас постоим…

Когда я проснулся утром, на моей подушке лежало агромадное золотисто-красное

душистое яблоко…

2

Водяной.

… Сегодня на левом берегу подозрительное оживление. Много машин,

бульдозеры… Начали вырубать рощу. Я спросил у всезнающих мальчишек

– И что это будет?

– А завод построят, – охотно объяснил мне вихрастый и конопатый представитель

босоногого рыбачьего племени, – химкомбинат. А отходы в речку сбрасывать будут. Все.

Хана рыбалке. – Он сплюнул себе под ноги, смешно пошевелил грязными пальцами ног. –

Повсплывают караси кверху брюхом… – Остальные мальчишки сворачивали удочки.

Действительно, какая уж тут рыбалка… Они попрятали одежду в дупло старой ивы и

махнули на тот берег – разворачивающаяся стройка их явно привлекала больше, чем тихое

сидение с удочками. Я задумался. Химкомбинат, отходы в реку… С этим надо что-то

решать.

К вечеру все затихло. Периметр будущей стройки обнесли забором, на

испоганенной земле появились три вагончика, возле них замерли два бульдозера. На

лесенке одного из вагончиков сидел сторож и курил, у бульдозера привязали большого

злющего пса. Роща попросту перестала существовать…

Я уже говорил, что не люблю людей? Технику и вагончики можно утопить. Не в

реке, конечно. Там на это места не хватит. Да и достать можно. Люди, они ведь

настырные. Если я попрошу, земля-мать все примет. А я попрошу.

Пес не сопротивлялся, когда я отвязывал его от бульдозера. Сторож долго не мог

понять, чего от него хотят, но, увидев целых три бутылки водки и поняв, что со стройки

воровать ничего не собираются, (а чего тут воровать? Воровать-то кроме бульдозеров и

забора еще нечего) подношение принял, а, приняв, громко захрапел. Земля расступилась и

поглотила машины и вагончики. Вскоре ничего не