Любовница - Борис Иванович Сотников

Родители Саши писали, что в Москве начались проверки. Выявляли белых офицеров, врачей, служивших у Врангеля. А мы уже знали, бывший начмед армии Врангеля генерал Лукашевич — был страшно обижен тем, что главнокомандующий уволил его из своей армии. Уволил-то справедливо, за хамство. Но Лукашевич был зол на врачей, которые писали на него жалобы Врангелю, ну, и мог подбросить красным списки врачей в отместку. Вернёшься в Москву, а тебя — хап! Шли повальные расстрелы как раз. Вот мы и — так как никаких жалоб не писали никогда и никому — решили остаться на месте, где нас никто не знал из местного начальства, а потому и не трогал.

Жили мы тихо, работали — на совесть. Ты учился. Думали, станешь и ты врачом. А ты, с самого детства, тянулся к рисованию. Ездил в областную изостудию, потом поступил в Суриковское училище в Москве. Но ни дедушки, ни бабушки там уже не было — померли. Мы показывали им тебя, когда ты ещё маленьким был, но редко. Боялись появляться в Москве. Поэтому я с тобой оставалась обычно в Туле, пока живы были мои родители. Вот их ты должен помнить.

— Я помню, но как-то смутно.

— Ты — больше с соседскими мальчиками проводил время. Да и останавливались-то мы всегда ненадолго: дней на 10, и назад.

— Это я помню. К поезду выходили всегда торговки с малосольными огурцами в вёдрах. Пахло укропом, чесноком. И ещё выносили молодую варёную картошку — прямо горячую. И тоже вкусно пахло. А когда ехали в поезде, за окнами тянулись деревни, перелески. Вдоль деревянных заборов буйно росла почему-то крапива. А люди стояли возле белых стволов берёз, смотрели на наш поезд и махали нам.

— У них была своя жизнь. А потом — ты уже ездил и приезжал домой сам, когда был студентом.

— Настоящим студентом я стал только после войны. А в 42-м — меня забрали на фронт прямо со 2-го курса.

— Да, да, — кивала мать. — И ты очень долго был холостым…

3

За городом, при выезде на разбитое шоссе, автобус сильно тряхнуло, и всех, кто стоял на ногах, плотно прижало друг к другу.

У самых глаз Андрея оказалось утомлённое женское лицо. Молодые, но уже мудрые серо-синие глаза смотрели почему-то с сочувствием и, казалось, проникали в душу. Отвыкший от человеческого внимания к себе, Андрей сразу почувствовал ещё и какие-то волны, идущие из глаз этой женщины. Такие волны в 44-м году исходили от медсестры Верочки в архангельском госпитале, куда он попал после двух лет пребывания на северном фронте. Но медсестра эта вскоре была переведена в другой госпиталь, на Кольский полуостров, где не хватало сестёр, и Андрей так и не понял тогда, что это были за волны. А как-то вычитал в одной из книг, что такие волны бывают лишь у родственных душ и встречаются довольно редко на жизненном пути. Кому повезёт, тот узнает, что такое любовь. Остальные — лишь думают, что любят, и знают, что такое любовь. На самом же деле принимают за любовь влечение полов.

С Ларисой "волн" не было даже в первые дни их тяги друг к другу. Видимо, устал тогда от мужского одиночества, бездушных и случайных связей. А тут — встретилась вдруг сама юность. Так и женился, не понимая, на ком. Видел лишь юбку со смелым разрезом, да прозрачную шёлковую кофточку, лопающуюся на груди. Глаза у Ларисы были жёлто-карие, как у красивой кошки. Но ничего из них, кроме желания, не исходило. Вот вам и опыт! Не мальчиком уже был…

А мать сразу разглядела Ларису. И не приняла. Хотя в первый раз, когда узнала, что его невеста учится в медицинском, обрадовалась.

А здесь вот, в автобусе, опять на него смотрели глаза-душа — как в забытом госпитале. Может, как говорят, "вторая твоя половинка"? Не состоявшаяся судьба? Да что теперь толку… Он отвернулся.

Наверное, в той ссоре с женой у него произошло что-то с лицом. Потому что Лариса, отрабатывая свои упрёки назад, передразнила:

— Зачем со мной живёшь, зачем живёшь?!. Спрашивать — легко. Все так живут. Всех держат дети, квартира. Куда денешься?..

— Квартиру я могу тебе оставить. Уеду к матери.

Жену это неожиданно испугало. Она заторопилась:

— К тому же и мужичок ты у меня… не из последних! Разве таких красавцев добровольно бросают?

Тон был фальшивый, неприятный. Хотя понимал: Лариса стремилась ему польстить.

Вспоминать это было неприятно, и он опять посмотрел на женщину с чудо-глазами.

Ухабистая дорога прижимала их часто. Женщина, встречаясь с ним взглядом, молчала. Молчал и он, ощущая идущее от неё тепло и токи. Зрачки у неё были похожи на прозрачные, бьющие из глубины, роднички. Там, на их дне, был одновременно и свет, и песчинки. Песчинками казались крапинки в зрачках. А в уголках возле глаз и на веках — были едва приметные чёрточки-царапины. Андрей знал, их накладывает безжалостным резцом скульптора грустная жизнь. Даже у юной госпитальной медсестры Верочки они были. Доброта — почему-то быстрее поддаётся резьбе, слишком нежный материал.

"Сколько же этой?.. 25? Больше?"

Он заметил у неё обручальное кольцо. И подумал опять: "Замужем… Вот тебе и токи. Незачем это всё. Да и не Донжуан".

Андрей действительно никогда не бывал в роли соблазнителя, хотя и долго был холостяком. Тем не менее, в этот раз не мог заставить себя оторвать взгляд от чужого женского лица, в общем-то, даже ничем не примечательного. Впрочем, нет, это уж он зря, лицо было удивительно приятным. Только этому лицу… чего-то недоставало, самую чуточку.

Сзади Андрея сдавленно раздалось:

— Гражданин, разрешите: я ногу…

Насколько было можно, он полуобернулся. Мужчина, выдернувший из теснотищи свою ногу и переменивший позу, облегчённо вздохнул:

— Уф, ну и жизнь!..

Пассажиры, приноровившиеся стоять в тесноте, приутихли. Да и о чём говорить? С кем? Мотор выл. Кузов автобуса накренялся то в одну сторону, то в другую, громыхал. Подскакивал даже иногда, подбрасывая свой зад. В кусочке окна, который можно было увидеть, если пригнуть голову, мелькали то