Узник №8 - Алексей Анатольевич Притуляк

– Именно так. У нас, видите ли, господин узник, частная тюрьма, мы не можем позволить себе раздувать штат и содержать дармоедов. Но я не понимаю, с чего вы взяли, что узников как минимум восемь.

– А сколько же? – удивлённо посмотрел на надзирателя узник, трезвея ещё больше. – Я – восьмой номер, значит, рассуждая логически, если предположить, что я последний, получается как минимум восемь узников. Как максимум – сто, тысяча или миллион, не знаю.

– А вы не предполагайте, – строго произнёс начальник тюрьмы. – Ваше дело, господин узник, отбывать срок заключения, а логику и никчёмные предположения оставьте до лучших времён, если они когда-нибудь для вас наступят, в чём я, признаться, сомневаюсь, следя за вашим поведением во всё время пребывания в нашем исправительном заведении. В нашем замечательном учреждении один начальник тюрьмы, – он сделал головой «имею честь», – один надзиратель, одна камера и один узник – вы.

– Один?! – вскричал узник, выглядя совершенно растерянным. – Только один я? Но… но простите… А почему тогда – номер восемь?

– О, это моя любимая цифра, – со снисходительной улыбкой пояснил надзиратель, – моё любимое число, любимый знак – ведь если положить восьмёрку на бок, получится знак бесконечности – не так ли? – знак пожизненного заключения. Хотя бы это-то вы, надеюсь, знаете; хотя бы этому вас сумели научить в школе?

– О боже, боже! – воскликнул сражённый узник.

– Итак, далее вы пишете, – как ни в чём ни бывало продолжал начальник тюрьмы, – цитирую: едва ли не каждый день я претерпеваю избиения… Простите, господин узник, но мне трудно озвучивать такую наглую ложь, у меня перехватывает дыхание, меня буквально захлёстывает возмущение, я вне себя, хочется взять палку и…

    Он осёкся, его раскрасневшееся лицо утратило на миг всякое выражение – на тот миг, который потребовался ему, чтобы справиться с негодованием. И он продолжал, уже спокойно:

– Простите, господин узник, но я даже думаю: а вы ли это писали? Нет ли тут какой интриги? Быть может, кто-то из конкурентов, тайных врагов – моих или господина надзирателя или всего нашего учреждения вцелом – пишет эту гнусную ложь?

– Простите! – произнёс узник с раскаянием. – Простите, господин начальник тюрьмы! Это действительно ложь.

– Что? – начальник тюрьмы даже брезгливо отшатнулся. – Ложь? Но… Но – зачем?

– Виноват, господин начальник, – принялся оправдываться узник. – Это было минутное помрачение сознания. Воздействие одиночества, безнадёжности, осознания вины… Войдите в моё положение, умоляю! Это была непреднамеренная ложь, это… это как проявление болезни, поймите, а ведь человек не управляет болезнью, но болезнь зачастую управляет человеком.

– Хм… Понимаю, понимаю, – сочувственно вздохнул надзиратель. – Не думайте, что человек, занимающий столь высокий пост, как мой, по определению слишком занят, слишком отстранён, слишком высоко расположен, а потому холоден, жестокосерд и не способен войти в положение.

– Конечно я так не думаю! – подхватил узник.

– Хорошо, господин узник, это хорошо, что не думаете, – кивнул начальник тюрьмы. – Кхм… Что же нам теперь делать с этим письмом?..

– Отдайте мне, я сожгу его, я сотру его в порошок, я съем его, я уничтожу его, как будто и не было! – горячо взмолился узник. – Я прекрасно понимаю, я чувствую, какую мерзость совершил, я целиком и полностью раскаиваюсь, господин начальник тюрьмы. Простите меня, бога ради!

    Он сполз с лежака и упал перед начальником тюрьмы на колени.

    Тот с милостивой улыбкой похлопал его по плечу:

– Ну, ну, господин узник, что ж вы так… Сжечь письмо, съесть или уничтожить – это просто, это даже слишком просто…

– Но я же раскаиваюсь!

– Раскаиваетесь, да, я вижу… – в голосе начальника тюрьмы звучала показная неуверенность. – Кхм… Но не видимость ли это, думаю я.

– То есть, вы не верите в моё раскаяние?

– Очень хочу поверить, господин узник, очень хочу. Признаться, вы мне симпатичны, – начальник тюрьмы снова похлопал стоящего перед ним на коленях узника по плечу. – В вас сразу видно умного, доброго, интеллигентного человека. Не знаю, какое преступление вы совершили, но что-то заставляет меня думать, что наказание ваше, быть может, не соответствует злодеянию. Бывает, что наш суд ошибается. Но понимаете, в чём дело, господин узник… кхм… всё же вы преступник, и я не могу вот так сразу и просто вам довериться.

– Понимаю, да, – горестно кивнул узник.

– Я бы с удовольствием немедленно отдал бы вам письмо или даже сам изорвал бы его в клочья тут же, на ваших глазах, но…

– Но вы не доверяете мне.

– Кхм-кхм…

    Узник тяжело и несколько нерешительно поднялся с колен. В лице начальника тюрьмы что-то изменилось при этом, какое-то облачко разочарования, что ли, скользнуло по нему, но почти незаметно – во всяком случае, узник ничего не заметил.

– Как я могу доказать вам мою… мою готовность искупить вину? – спросил он.

– Доказать? – надзиратель улыбнулся, кивнул. – Ну что ж, я рад, что вы задали этот вопрос. Действительно, лучше всего благие намерения доказываются делами, а не речами, не так ли?

– Что я должен сделать?

– Видите ли, господин узник, – исподволь начал начальник тюрьмы. – Видите ли… Не знаю, сумеете ли вы понять меня… Я отец. Отец взрослой дочери. У вас есть взрослая дочь?

– Увы, я не успел. Никакой нет – ни взрослой, ни какой другой.

– Угу… А у меня – есть. Да… Как это там, помните: что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!

– Да, да, безусловно помню, грандиозное произведение.

– Наверняка. Так вот, вернёмся, так сказать, по нашим камерам, хе-хе. У меня взрослая дочь.

– Я, кажется, видел её. Она приносит мне еду, вместе с вашей женой.

– Это вы видели жену господина надзирателя, – несколько нервно поправил начальник тюрьмы.

– Ах да, простите! – покраснел узник.

– Ничего, просто будьте в другой раз внимательней.

– Конечно, клянусь!

– Так вот, значит, я продолжаю. Дочь моя вступила в тот славный и опасный возраст, когда в сердце бушуют чувства, и чувства эти, что уж там говорить, зачастую берут верх над разумом, а уж коль скоро мы говорим о деве юной, то понимаем, что иначе у этой породы и не бывает, не так ли? Вы, господин узник, пребываете уже в таком возрасте, что, даже несмотря на то, что взрослой дочери у вас нет, способны понять меня, мои отцовские чувства.

– Я прекрасно их понимаю, – горячо заверил узник.

– Так я и думал, – кивнул надзиратель. – В таком случае, поймёте вы наверняка и те чувства, которые вспыхивают во мне, когда я узнаю, что у моей дочери уже есть возлюбленный и что возлюбленный этот, прости господи, – пожарник. Понимаете, что́ я переживаю?

– Понимаю. Радость.

– Радость?! Да вы шутить изволите, господин