Теория хаоса - Ник Стоун

– Это полностью несущественно, и у меня нет никакого желания встречаться с ним, – продолжила Шелби. – Я просто подумала, что у нас с ним могли быть милые дети.

Опять: «Девушки. Загадочны. Черт. Их. Побрал».

– Ну, как бы то ни было… – (Энди не верил сам себе, что он сейчас это скажет.) – Маркус мне как брат, но он придурок. Не хочу разбивать тебе сердце, но этот парень на полном серьезе уверен, что женится на Рианне.

Она смеется снова, и Энди становится легче, потому что она смеется над чем-то, что сказал он.

Выкуси, Маркус Пейдж.

Кризис

Поездка в обратную сторону прошла в напряжении. Шелби могла только догадываться, был ли это первый раз, когда Уолтер видел «Богему», потому что с момента, как опустился последний занавес, он выглядел так, будто наблюдал за обрядом экзорцизма.

Он не сказал ни слова за весь путь.

Теперь Шелби завернула к подъезду дома Криддлов. Как только машина полностью остановилась, она повернулась к нему, хотя и сильно нервничала (она правда не хотела влезать в его дела).

– Так, я не уверена, что именно происходит в твоей голове, и я не хочу наседать лишний раз. Но у тебя есть мой номер. Не бойся им воспользоваться, если нужно.

Уолтер посмотрел ей прямо в глаза. И, к полному удивлению Шелби, сказал:

– Ты посидишь со мной вот так немного?

Шелби улыбнулась – несмотря на слегка неподходящий момент.

– С радостью.

Они вышли из машины, дошли до крыльца и присели на крайнюю ступеньку. Он сидел прямо на этом месте, когда она появилась из-за поворота, так что все, казалось, приходит к начальной точке. Как минимум для Шелби.

Они просто сидели и смотрели на лужайку перед домом и на сумеречное небо. Шелби вспомнила, что примерно через пять часов, когда небо будет цвета океанической глубины, Венера, Марс, Сатурн и Юпитер будут видны где-то на востоке позади них. Она было открыла рот, чтобы разбавить напряжение таким позитивным и забавным фактом (хотя бы для нее), но она услышала, как Уолтер рядом с ней сильно втянул носом воздух.

– Том и Энджел правда были влюблены?

Это было совсем не то, что ожидала Шелби.

– Да, – ответила она, улыбаясь от мысли о ее любимой квир-паре в постановках на Бродвее. – Они любили друг друга.

Наступила еще одна пауза в разговоре, и было ясно, что Энди не собирается продолжать говорить, Шелби начала сама:

– Похоже, ты никогда не видел «Богему» до этого?

– Я никогда не слышал о ней.

– Что, правда?

Теперь настала очередь Уолтера улыбаться. От этого у Шелби начало слабеть тревожащее чувство в животе.

– Угу. Никогда не был любителем музыкального театра.

– Ладно. Пожалуй, с этим я соглашусь. Так как оно тебе?

– Я… – Он остановился. Затем он повернулся к ней. –  Ты веришь в Бога, Шелби?

Это вызывает у нее взрыв смеха. Она не могла сдержаться.

– У тебя кризисное состояние, да?

Он обхватывает свою голову руками:

– Ох, ты не представляешь насколько.

– Хочешь поговорить об этом?

– Видишь вон там? – Он указал на что-то на другой стороне улицы. Там был билборд «КРИДДЛ В СЕНАТ» на соседском дворе.

– Ох. Что ж, добро пожаловать в клуб «Моя мама известна»?

Уолтер хмыкнул.

– В моем случае скорее печально известна. Крис Криддл знают за пять вещей: ее любовь к «Святому слову», ее приверженность корпоративному капитализму, ее фанатичную поддержку прав эмбрионов, ее коллекцию оружия и то, что все это поддерживает чернокожая женщина, – сказал он. –  И это еще никто не знает о ее неодобрении отношений между людьми одного… пола. Она держит это в тайне.

Шелби кивнула в ответ. Она все это слышала о конгрессменше – отец Шелби точно не был сторонником матери Уолтера (но ему она это говорить не собиралась). Но сейчас Шелби поняла, что по-настоящему не верит во все сказанное.

– Вся эта «известность» действительно про нее?

– Я не имею понятия, Шелби. Но она изменилась после… весенних каникул.

– Весенних каникул?

– Да.

Дальше он не продолжил. Просто продолжал смотреть на надпись. У Шелби появилось желание пойти и опрокинуть ее, но она решила, что это будет не лучшей идеей, учитывая, что миссис Криддл могла наблюдать из окна кухни или еще что-то.

– Хочешь знать, почему я сомневаюсь насчет машины? – сказала она вместо этого, не веря, что именно эти слова исходят из ее рта. До этого она говорила об этом только с родителями, бабушкой и терапевтом.

– Давай, – ответил Уолтер.

(Черт. Шелби очень надеялась, что не пожалеет об этом.)

– Ну, летом перед моим поступлением моя Биби взяла меня с собой в Индию…

– Стоп, что такое биби?

– Прости. Биби – это мама моего отца. Она индуска, отсюда и поездка в Индию.

– А. Хорошо. Продолжай.

– Вся поездка была тяжелой, потому что до этого я не встречала настоящую бедность, – продолжила Шелби. –  Первую неделю мы провели в Бенгалуру, и то, что я могла видеть трущобы из окна нашего комфортабельного отеля, никак не укладывалось в моей голове. Одно окно выходило на сияющие здания, моллы для туристов и на новенькие машины. А другое на ряды хибар с проржавевшими крышами. И я знала, что в них живут люди, которым не хватает на еду.

– Ох, – смог ответить Уолтер. – Это… мне сложно такое вообразить.

– В конце пребывания мы поехали к Тадж-Махалу, но такая концентрация бедности вокруг заставляла меня думать только о том, что самое посещаемое место в стране буквально является дворцом смерти, – проговорила она. – Когда мы вернулись в многомиллионный особняк моих родителей в Лос-Анджелесе, после перелета первым классом и встречи личным водителем семьи на «Мерседесе» за двести тысяч долларов меня буквально тошнило. Это был мой первый кризис веры. Я подумала, что если Бог – в которого я верю, к слову, – любит всех одинаково, то почему у кого-то есть все, в то время как другие едва сводят концы с концами?

Уолтер промолчал. (Шелби и не ожидала от него ответа.)

– Нет смысла говорить, мне очень некомфортно разъезжать на люксовой иномарке, для которой я ничего не сделала, когда вокруг меня миллиарды людей, работающих на износ, которые едва ли зарабатывают больше 450 долларов в год.

За каждой такой репликой следовал момент тишины, которой Шелби, по правде, была рада. Эти слова давались ей тяжело: вот так говорить с Уолтером действительно помогало, и ей правда не помешал бы друг ее возраста.

Она кое-что не говорила ему (по крайней мере не сейчас):