Симпатия - Родриго Бланко Кальдерон

Сначала запах, потом вкус, потом божественная смазка, забрызгивавшая ему все лицо. Надин дрожала, рычала, иногда вскрикивала. Под конец Улисес превращался в бездыханное тело, о которое Надин терлась и терлась, не переставая, пока не изнемогала и не засыпала на три-четыре часа. Улисес выныривал из этого неистовства, не в силах сомкнуть глаз, и весь вечер качался в гамаке перед огромным балконом, пока на коже сохли оставленные Надин студенистые сгустки. Ночью — этой или следующей — Надин проникала рукой ему под одежду, будила, седлала его или вынуждала оседлать ее. И все это — с каким-то вороватым отчаянием, уже не похожим ни на голод, ни на страсть, ни на любовь. Но как это поймешь? Разве такая абсолютная беззащитность не может оказаться любовью? Разве кто-то когда-то доставлял ему такое наслаждение? А она разве не бывала так удовлетворена, что плакала от радости? От радости ли? Он вспомнил собственные слезы из сна про Клаудию Кардинале. Откуда они взялись? Может, проблема в нем. Может, в конечном счете проблема по-прежнему в нем самом. Как он может кого-то любить или быть любимым, если не в силах разобраться в собственном плаче?

На этот раз Надин проспала всего час и проснулась полная той редкой энергии, которую можно истратить только за книгой в тысячу страниц. Она пролистала толстый белый том, но смотрела не на печатный текст, а на рукописные пометки, рисуночки на полях и линии, подчеркивающие какой-нибудь абзац. Уголки некоторых страниц были загнуты, но, видимо, не для запоминания, а просто ради удовольствия сделать из них «собачьи уши».

— Посмотри, какая красота. — Надин пришла с сочинениями Элизабет фон Арним на балкон к Улисесу.

— Да, ничего, — ответил Улисес, который всегда после этих пещерных марафонов трения посматривал на Надин с некоторой боязнью.

— Ты не понимаешь. По-английски, когда кто-то загибает уголки страниц, это называется dog ears. Вот Альтаграсия и загибала «собачьи уши». Еще и рисовала на них. Закачаешься, скажи?

Откуда этот акцент? Хотя, в конце концов, она четыре года прожила в Буэнос-Айресе. И все-таки раздражает. Не акцент сам по себе, а тембр голоса.

— Откуда тебе знать, что это Альтаграсия?

— Ну не Мартин же тут цветочки рисовал. Почерк напоминает мне мамин. К тому же Мартин рассказывал, что сеньора Альтаграсия была переводчицей.

— Что она переводила?

— Всякие протоколы, документы там. С английского. — Надин поцеловала его и ушла обратно в комнату читать.

Улисес представил, как Мартин рассказывает Надин про Альтаграсию. Сильный, но уже подрагивающий голос, бог знает какие истории и почти невыносимый свет великолепных глаз, заставляющих собеседника смотреть искоса. И слушать тоже искоса.

«Вот еще одна часть наследства генерала Айялы, — подумал Улисес. — Каждому — отдельная тайна».

Он вздремнул в гамаке у балкона. Потом принял душ, прошел в спальню и начал одеваться. Надин сидела в его футболке и читала.

— Как тебе книга?

Надин положила ее на грудь.

— Потрясающе. Я читаю первый роман, «Элизабет и ее немецкий сад».

— Прикольно. Расскажешь.

— А ты куда?

— Мне нужно поговорить с Сеговией.

— Не поздно?

— Поздновато, но пора уже решить что-то с садом. — Тогда эта книга тебе поможет.

Улисес зашнуровал ботинки, пошел в ванную, взял щетку, выдавил пасту. Встал в дверях со щеткой в зубах.

— Это ее первая книга, самая успешная и самая скандальная. Написана от имени Элизабет, без фамилии. История женщины, которая хотела только одного: чтобы ей дали спокойно находиться в саду.

Улисес сплюнул в раковину и спросил:

— И все?

— Там есть всякие странности. Ну то есть странности для того времени. Мужа она в книге зовет Разгневанный. А дочерей — по месяцам, когда они родились: Мартовская детка, Апрельская детка, Июньская детка.

— Не то чтобы образцовая мать, — заметил Улисес, выходя из ванной.

— Точнее, не идиотка. Книгу она написала, чтобы расплатиться с долгами мужа. За год продали двадцать тиражей.

— А что там еще интересного?

— Я только начала, но, мне кажется, будет какая-то тайна. Связанная с садом.

— Получается, это мистический роман?

— Я даже не уверена, что это роман. Скорее, дневник. Дневник женщины, которая, если бы могла, осталась с одной дочерью, любой из трех, и собакой вдали от всех, в саду.

— Звучит скучновато.

— Да. Она во всех подробностях описывает свою повседневную жизнь. Какие цветочки сажает, как глупо спорит с садовником, какие семена хорошо всходят, а какие плохо. Как ее тяготит светская жизнь. Я чуть не бросила, но потом поняла: этого-то Элизабет и надо — чтобы ты заскучал, закрыл книгу и она осталась одна в своем саду.

Улисес подумал о тесте. О его странных отношениях с женой, Альтаграсией. О саде. И о Надин. «Я знаю, у тебя тоже есть своя Клаудия Кардинале», — сказал Мартин. Надин, Мартин, один — Улисес словно распределил эти слова по вершинам треугольника.

Надин отложила книгу. Сняла трусы и начала себя поглаживать.

— Иди ко мне, — сказала она.

12

Улисес попросил Сеговию пройтись с ним по саду и рассказать, что он думает про расстановку вольеров.

— Представляете, Мартин никаких указаний не оставил, — пожаловался он.

— Это сад сеньоры Альтаграсии. Она тут и газон посеяла, и цветы посадила, — только и ответил Сеговия.

В эту минуту Улисес впервые по-настоящему увидел его. До сих пор солидный и сдержанный старик был всего лишь учтивой тенью.

— Простите, Сеговия, сколько вам лет?

Сеговия скрипуче рассмеялся.

«Так, наверное, деревья смеются», — подумал Улисес.

— Восемьдесят девять, сеньор Улисес, — ответил Сеговия и одернул рукав рубашки, чтобы прикрыть браслет, походивший на четки.

— Невероятно. Вы же старше Мартина!

— Да. Но я младший из двух братьев. Франсиско, моему старшему, больше ста.

— Вы шутите, Сеговия. Это невозможно. Почему же вы до сих пор работаете?

— Я, если перестану работать, помру сразу же. И брат мой так же.

— Это которому сто лет? А он где работает?

— Пако охраняет отель «Гумбольдт».

Улисес поднял голову. Окинул взглядом гору Авила в поисках силуэта отеля, стоявшего, словно готовая к старту ракета, на голой вершине.

— И давно он там работает?

— Как отель построили при Пересе Хименесе, так и работает.

— Не может такого быть, Сеговия. Вы, должно быть, заключили сделку с дьяволом.

— Или против дьявола.

— Значит, это ваш брат прислал венок на похороны Мартина.

— Да, сеньор. Они познакомились во времена собачьих питомников, там же, на горе.

— В отеле?

— Недалеко. Ближе к Галипану.

— Я не знал, что там собак разводят.

— Уже не разводят. Это у президента Чавеса идея случилась. Хотел разводить там собак породы мукучиес. Таких, как Невадо, знаете? Пес Освободителя. Но