Стеклянные дома - Франческа Рис

Гет отвернулся от Робби и сделал вид, будто изучает что-то в кухонном шкафчике. Он вынул из кармана на петле для ремня «лезерман» и с щелчком открыл его, чтобы выглядеть поубедительнее.

– Классный ножичек, – восхитился Робби. Гет никак не отреагировал, и тогда он добавил: – Ну да, видимо, именно поэтому дом и стоял здесь столько лет пустой. Типа, семейная история. Сентиментальные дела.

– Точно.

– Печально, что в журнале мне не платят за изучение человеческих историй, которые за всем этим стоят, за всякое такое душевное. Хотят, чтобы я просто написал про Обри Далтона, валлийского Ричарда Нойтра[12].

Гетин выпрямился и с прищуром посмотрел на журналиста.

– Он не был валлийцем.

1996

Жара в то лето установилась примерно в конце июня – недели через две после того, как закончились выпускные экзамены, – и томно тянулась до самого конца августа. Для тех, кто шел учиться дальше, начались каникулы, а Гет устроился в супермаркет: четыре дня в неделю расставлял товары на полках и следил за обновлением запасов. Работа не самая приятная, но терпимо. Хуже всего были смены, в которые приходилось закрывать магазин, – из-за пункта со зловещим названием «Задача 23»: этот пункт выполнялся ежедневно и состоял в том, чтобы проверить каждый товар и тщательным образом переписать все продукты, у которых на следующий день истекает срок годности. В семь вечера, за час до закрытия, Гет начинал снижать цены на товары, у которых истекал срок, до какого-то прямо-таки безумного уровня дешевизны. Эти его «скидки», по крайней мере, позволяли немного поразвлечься. Приблизительно в четверть восьмого являлась пара женщин средних лет, чьим смыслом жизни были яблоки «роял гала» по цене пять пенсов за ящик. Еще была Макс Фактор, известная в городе как «проститутка», которая получила свое прозвище за страсть к толстым слоям жирного тонального крема цвета «слоновая кость». Потом приходила миссис Рис-Томос, чей муж был самым богатым человеком графства, магнатом в сфере сельскохозяйственной ирригации. Миссис Р-Т вплывала неспешной походкой и устраивалась перед стойкой с прессой – делала вид, будто листает журналы, а сама хищным взглядом следила за Гетом. Он знал, что это никуда не годится, но уже один только вид ее торжественно-застывшей завивки и чулков с сиреневым отливом вызывал в нем лютую ненависть, и ему доставляло удовольствие каждый раз прятать лучшие скоропортящиеся товары с исходящим сроком годности до тех пор, пока он не убедится, что она уже стоит на кассе. Удовольствие наблюдать, как Макс Фактор по дороге на стоянку триумфально проносит мимо миссис Рис-Томос корзинку тронутых желтизной брокколи и букет поникших гвоздик, было одной из главных наград за тяготы вечерней смены. Да и вообще он старался как можно чаще работать по утрам: первые смены – счастливые часы до того, как магазин откроется для посетителей, – остались в памяти как одна из главных радостей того лета. В этих часах были свобода и яркий свет.

То лето было праздным, золотым. Оглядываясь на него сегодня, Гет представлял себе, как лежит на траве под каштаном в саду у Тала и ядовито-зеленые листья раскидываются веерами на тяжелых ветвях. Тал играл на гитаре песни The Velvet Underground и The Modern Lovers, а Меган пела, и иногда он снисходил до вещей, которые язвительно называл «софт-рок-радиоформатом» и которые сам любил: «Stairway to Heaven»[13] и «Wish You Were Here»[14]. На домашних вечеринках и в «Подвалах», где никому не было дела до их несовершеннолетнего возраста, они глушили пиво и выкуривали сигареты пачками, а девчонки визжали, когда включали «Common People»[15], потому что это была песня о них – стоящих плечом к плечу против богатых людей из Лондона, которые живут за счет папаши. Меган записала на кассету «A Girl Like You»[16] Эдвина Коллинза, когда ее передавали по радио, и Гет помнил, как голос ведущего в этом месте всегда обрывался следующей композицией, добытой таким же пиратским способом, и кассета крутилась себе дальше. Мег включала песню на полную громкость у себя в комнате и прохаживалась, виляя бедрами, по розово-коричневому ковру, как будто она героиня музыкального клипа. Мать Талиесина выращивала на краю газона фиолетовые маки и медовые васильки. Небо было неизменно голубым. Гет был неизменно либо немного пьян, либо в том невеселом состоянии, когда уже начинаешь трезветь и приходить в себя. Он любил вспоминать, как в три часа ночи в пьяном виде водил «Фиесту» Данни по стоянке регбийного клуба, а три часа спустя уже вдыхал аромат влажных свежих фруктов в большом холодильнике на работе.

В последний день июля родители Скотта Робертса отправились на автобусную экскурсию в Йоркшир-Дейлс. Уехали они в начале четвертого, а в четыре их двор был уже наполнен до отказа голодными длинноногими подростками. Вскоре после заката, пятном нектарина расплывшегося по небу, Гет и еще несколько человек пустились в экспедицию в супермаркет, чтобы затариться бухлом и замороженными пиццами. Парни говорили про девчонку классом младше, которую звали Эми.

– Не, ребзя, Эми сухая, как тост. Я ее пощупал на вечеринке у Тома Уильямса. Отстой, а не телка.

Гет ушел немного вперед, потому что терпеть не мог таких разговоров.

– Но умоляла мне отсосать, прикиньте. Ваще прямо рот такая разинула, только дай. Тело, кстати, у нее ниче, хотя сиськи ваще разного размера, одна совсем мелкая.

Неприязнь Гета усугублялась чувством собственного превосходства. Он нравился девушкам. Ему не было надобности хвастаться перед парнями тем, скольких девчонок ему удалось раздеть.

– Отец у нее, похоже, цыган. Небось это от него у нее мандавошки! – Веселый рев и всплески хохота. Гет закатил глаза.

– Или от Шейна. – У разговора появлялся более четкий фокус.

– Шейна Граффа? Который из валлийского класса? Он трахался с Эми? Я думал, он гей.

– Делает вид, что нет, но он гомик вдоль и поперек. Только не признается, потому что лох деревенский. Их у нас в городе знаете сколько?! Втихую чего только не творят. Вон у Гета спросите, он наверняка знает. Он сам овцетрах[17].

– Да пошел ты, гондон. – Год назад подобный комментарий вызвал бы у Гета живую реакцию, но теперь ему было почти плевать. То, что «английские» пацаны зовут тех, кто говорит на валлийском, деревней, было для него так же привычно, как то, что «валлийцы» называют «англичан» Saeson[18]. В конце концов, все они родом из одного городка. Некоторые даже приходятся друг другу родственниками. Гет продолжал шагать как ни в чем не бывало.

– А это не только среди валлийцев, – сказал Сти Эдвардс. Его так и распирало