Степные дороги - дороги судьбы - Нуры Байрамов

Абадан-эдже приподнималась на постели, прислушивалась к дыханию Тоушан и снова ложилась, думая о ее будущем. „У нее родится ребенок. Надо загодя дровами запастись и угля привезти… Ну вот, уже и светает“.

— Тоушан-джан, поднимайся, мой верблюжонок! — ласково позвала она.

Пошарив рукой, Тоушан нашла платок, спрятала распущенные косы. „Какие у нее густые волосы, — с удовлетворением отметила Абадан-эдже. — Говорят, длинные волосы скорее выпадают. Надо присмотреть, как она ухаживает за косами. Схожу на базар, куплю ей гребень“.

В обеденный перерыв Абадан-эдже вывела Тоушан за фабричные ворота. Ведет и не говорит куда. Да хоть бы и сказала, Тоушан все равно не знает города.

Над дверями большого дома, в который они вошли, крупные буквы — ФЗО.

Тоушан вздрогнула. Во время войны в их селе родители боялись ФЗО не меньше, чем тюрьмы, а молодежь стремилась в фабрично-заводские школы. Измученные войной матери воспринимали разлуку с детьми как расставание навеки.

И вот теперь Абадан-эдже привела Тоушан в это самое ФЗО.

В кабинете директора русский мужчина радостно поднялся навстречу Абадан-эдже.

— Добро пожаловать, проходи, Абадан, садись! Как дела?

— Хорошо, хорошо, Емельян. Узнаешь эту девушку?

— Нет, не припомню что-то, — покачал головой директор. — Ученица твоя?

— Нет, Емельян-джан, не ученица. Это моя дочь, Тоушан-джан! — Щеки Абадан-эдже зарумянились, так она радовалась. — Подойди, Тоушан-джан, поздоровайся с Емельяном-ага. Это очень хороший учитель.

Тоушан стояла, не смея поднять голову, и директор сам подошел к ней.

— Емельян Викторович Кузнецов, — назвался он. — Абадан-эдже я считаю своей сестрой. Если я правильно понимаю, ты хочешь продолжать дело своей матери. Прекрасно! Проходи, садись. Как у нас говорят, в ногах правды нет.

Емельян Викторович вернулся за стол. „И чего я стесняюсь, глупая. Если не сумею побороть себя, человеком не стану“, — досадовала Тоушан на свою робость.

А директор, глядя на Абадан-эдже, озадаченно размышлял: „У нее же, кроме Байрама, не было детей. Откуда взялась эта девушка? И не сестренка, не похожи они. Неужели удочерила?“

— Ай, Емельян, не ломай себе голову! — Абадан-эдже поймала его врасплох, и он поспешно закурил, стараясь не выдать смущения. — Я привела ее учиться. Жалею, что сама не выучилась. Пусть она будет не слабее сверстниц.

— Верно говоришь, учиться непременно надо. На дневное или на вечернее записать?

— Можно бы и на дневное, да я ее на фабрику устроила. Наверное, на вечернее лучше, — Абадан-эдже обернулась к Тоушан: — А ты как хочешь, дочка?

— Как ты решишь, так и будет. Только… — вдруг запнулась Тоушан. К горлу подступил комок. Растрогана она добротой этих двух людей, радуется или испугана — сама не знает.

— Что „только“, доченька?

— Смогу ли я учиться, мама?

Радуется сердце Абадан-эдже: Тоушан зовет ее мамой. Она выпрямилась, расправила плечи. Так ива медленно поднимает свои поникшие ветви.

— Ни о чем не тревожься, доченька. Я рядом с тобой! „Если плакать с усердием, то и из сухих глаз потекут слезы“, так говорят. Будешь заниматься вечером. Все рабочие так учатся. — Абадан-эдже обратилась к Емельяну Викторовичу: — А краткосрочные курсы у вас есть?

— Да. Занимаются уже десять дней. Другому бы я отказал, но тебе, Абадан-эдже…

Директор не договорил, потому что Абадан-эдже нетерпеливо прервала его:

— Тогда мы придем сегодня же. В котором часу начинаются занятия?

— В семь. Ваша смена заканчивается в пять, так что вы успеете поесть и передохнуть.

— Вот и хорошо. Ну, до свиданья, брат. Пусть не встретит тебя зло. — Абадан-эдже поднялась. — Ох, голова моя пустая, совсем запамятовала! Даже не спросила, какие вести от твоего сына. Будь я неладна! Ведь он возвращается?

Емельян Викторович вздохнул.

— Нет, Абадан. Не возвращается. В военное училище поступил. Верно сказано: „Сердца родителей стремятся к детям, а сердца детей стремятся в горы“. Слава богу, хоть рана зажила. Будет жив-здоров, может, и нас наконец повидает. У матери уже терпение лопнуло. Говорит, сама поеду в город, где он учится. Да я ее удерживаю.

— Даст бог, приедет, — сказала Абадан-эдже, а про себя подумала: „Если голова на плечах есть, то не сегодня завтра объявится“.

— Приедет, — повторила она, прощаясь. — Как вернется, жените его, будет у вас два праздника сразу. Вон сколько лет отняла война. Идем, доченька, перерыв уже кончается.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Тоушан ожидала увидеть в классе много парней и девушек. Но там не набралось и двадцати человек. Даже не все парты заняты.

Абадан села на свободную парту и рядом усадила Тоушан. Появление в классе столь почтенной ученицы вызвало удивление у молодых людей. Один парень шепнул соседу, мол, не поздновато ли начинать учиться в такие годы. "Учиться никогда не поздно", — ответил тот.

Не смущаясь и не обращая внимания на недоуменные взгляды молодежи, Абадан-эдже подвинула тетрадь и ручку Тоушан, а сама обратилась к парню, сидевшему впереди:

— А где наш учитель?

— Не знаю.

Парень обернулся и замер, увидев Тоушан. А она уставилась глазами в парту, не в силах одолеть сковавшую ее робость, и не видела пристального взгляда. Абадан-эдже пожалела, что заговорила с парнем.

— Ну ладно, занимайся своим делом, — не очень любезно сказала она. Ей хотелось, чтобы он скорее отвернулся.

В класс вошел главный инженер фабрики.

— Абадан-эдже, — удивился он, — вы тоже пришли заниматься?

— Дочку привела. Я и сама могу ее поучить, но у вас лучше. А мне все равно вечерами делать нечего. Вот и я вместе с нею, — объяснила Абадан-эдже.

Главный инженер развесил на доске схемы станков и начал занятие.

Учащиеся внимательно слушали и записывали объяснения, а Абадан-эдже с тревогой поглядывала на сидевшего впереди парня. "Бог мой, как странно смотрел он на Тоушан! Что у него на уме? Как бы я с этой учебой не накликала беду на Тоушан. После звонка пересядем на другое место, подальше от злодея. Как говорится, и в береженый глаз соринка попадает".

В перерыве все поднялись из-за парт, только смуглолицый остался на месте. Он то и дело поглядывал на Тоушан. "Бог мой, что это за парень? — беспокойно думала Абадан-эдже. — Может, и хороший человек. Может, у него ничего дурного и нет на уме, кто знает? Он — как нерезаный арбуз".

Тоушан с охотой принялась за учение. Помогало то, что многие детали станка были ей уже знакомы.

Вечером, когда они легли, Абадан-эдже хотела заговорить о парне с пронзительными глазами, но всякий раз останавливала себя,