Черный снег - Алексей Кабанов

Урок не начинался до тех пор, пока на всех не были «одеты» пионерские галстуки.

Вскоре и за волосы, если они начинали прикрывать уши, стали заставлять идти стричься, грозя обрить наголо.

Девчонки галстуки носили, а вот юбки у них стали выше колен, с чем тоже происходила неусыпная борьба. Баран стал «шестеркой» Артура,

я стал бояться, что и меня постигнет такая же участь, и когда узнал, что мой двоюродный брат записался в секцию бокса, тоже решил пойти туда. Наивный, я тогда ещё не знал, что сила почти ничего не решает.

Я всегда боялся унижения. Не столько физического, больше морального. Боязнь физического насилия идет от страха смерти, что может быть страшнее ее. А страх моральной насмешки сильнее.

В детстве все мы думали, станем ли предателями, оказавшись в немецком плену, когда нас начнут пытать в гестапо. Тут было понятно, лучше умереть, чем стать изгоем. Предатель, изменник – это клеймо, презрение, особое место в стае. Ты никто, человек, который на самых последних ролях, к тому же морально униженный.

Самый слабый способен плюнуть тебе в лицо. Страх быть отверженным из общества сильнее страха смерти. Это же относится и к вере. Нельзя предать своего Бога, а потом не быть принятым в раю.

Слабые люди ломаются, а человек слаб по своей природе, но скрывает это. Мы боимся, но больше боимся, что другие узнают. Отсюда вся мораль: быть пойманным на недостойном поступке, после которого тебе не будет места в обществе, оказаться на самой низкой ступени иерархии, быть отвергнутым – главное наказание для стадного животного, оно не сможет выжить в одиночку.

Мораль она тоже разная, зависит от стаи, в которой ты находишься. Многие считают, если человек не верит в бога, то он способен совершать самые низменные поступки. Но это не так, они зависят от наших взглядов на устройство этого мира, и у каждого есть своя черта, через которую нельзя переступать.

Это заложено на уровне генов и проявляется уже в самом раннем детстве. Человек как стадное животное не может переступить через это. На этом основана и мораль понятий допустимого поведения в среде, в которой живешь.

Но самый главный критерий, о котором все молчат, это чтобы другие не узнали. Почему Бог сильнее, а он все видит, даже твои мысли, поэтому ты и молишь его постоянно о своем прощении.

Инстинкты выживания заставляют волков в голодное время пожирать друг друга. Едят всегда самого слабого, менее полезного для стаи.

Я боялся, что мои ровесники узнают, что я плохо вижу, даже мама про это не знала. В четвертом классе в школе была медицинская комиссия, и оказалось, что я вижу только две строчки в проверочной таблице. Я сразу решил, что это из-за ранения меня копьем, и никому не сказал. Мама сразу бы об этом догадалась. Конечно, ей можно было рассказать, она же тогда промолчала, когда я обоссался на свое день рождения.

В пятом классе Петух чем то обидел Шухера, тот пожаловался старшему брату, старшаку перед армией.

Братан пришел в школу, затащил Петуха в туалет и там ударил, на руке у него был кастет, и он порвал ему рот с одной стороны. Тот его пластырем заклеивал, но шрам все равно остался. Все знали историю и с сочувствовали Петуху.

Сашку стали бояться. А он распустил крылья и выше себя никого не видел.

Заставлял своих пацанов таскать ему портфель после школы.

Это было особенно унизительно.

Тем более это делалось, чтобы все видели. Даже в школе, а там девчонки.

Его все ненавидели, я тогда тоже очень сильно боялся.

Меня он не трогал, у меня были жвачки. Привез отец из Болгарии.

До этого жвачку я видел только в мультфильме про Болека и Лёлика. После него мы все стали жевать гудрон. Сначала он жесткий, а потом во рту разогревается и жуется. Набивали полные рты, кто больше зажует, соревновались. Конечно, тем, у кого пломбы, нельзя.

Отец брал путевку туда, 160 рублей целая зарплата, и можно с собой было еще 500 брать. Там их меняли на местную валюту и закупались шмотками. Он привез маме дубленку красного цвета, мягкую очень, я больше потом ни у кого такую не видел. Себе куртку «Аляска», которую носил потом до самой смерти, и я еще после него лет пять на работу, в ней ходил. А мне жвачку, две упаковки пластинок, и ирисками целую горсть. Еще спичечный коробок с зелеными головками на спичках и переливающейся голой бабой по пояс. Грудей у нее не было видно , она их прикрывала руками, а когда коробок поворачивали, она убирала их.

Этот коробок потом лежал у нас в серванте в хрустальной пепельнице. Я только в тридцать лет зачем-то упер его на работу по пьянке, потом досыпал несколько раз туда спичек и прикуривал только для понта при нужном случае. Тогда и сигарет в кармане было всегда две пачки. Одни сигареты, попроще, курил сам, а другие по случаю доставал, когда встречал знакомого. Доставал, обязательно предлагал ему, небрежно, и от этого коробка прикуривал.

–Эх, какие у тебя спички, всегда замечали они и разглядывали. Когда коробок стерся и спички перестали зажигаться, я его куда-то положил, спрятал на память, не помню сейчас куда, боюсь что выкинул.

Про жвачки я никому не говорил, даже не хвалился, чтобы не угощать. Берег, несколько дней жевал одну, а потом отламывал кусочек от не жованной и к старой добавлял.

Как ни крути, а какая-то часть еврейской крови во мне течет. Я тогда тоже Сашку сильно стал бояться, меня он не трогал. Я к нему заходил, и мы вместе ходили в школу. Брата его каждый день видел, он меня не любил, обзывал, всегда, говорил:

–Собственно говоря, именно говоря, пришел, -наверное, я так выражался часто, не знаю, не замечал. Я много книг читал тогда.

-Смотри, что у меня есть, – говорил я Шухеру, показывая пластинку.

Он зажевал целую.

– Еще есть?

– Маленько осталось, в пачке всего пять штук, две я сразу за один раз, – и показывал ему большой комок недельной давности.

– Приноси завтра еще, и не говори никому.

Я обещал, он потом велел принести еще и все картинки от них.

Сашка показательно жевал, чтобы все видели, не как я, украдкой. Я был всегда около него рядом, но тоже боялся, что он заставит меня таскать свой портфель.

У него были настоящие гантели, он показывал,