Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

— Ты больше никому не говорил?

— Нет, а что?

— Ты никому не говори, подожди.

— А что говорить, — усмехнулся Санька. — Если б не за зерном, так я его сейчас ссек. Он же, сволочь, моего тятьку загубил. Все придирался, почему в полицаях не служит. Тятька к партизанам подался бы, да хромой был, ты же знаешь… Помер тятька… А думаешь, с другими был лучше? Настя, бывало, вырвется от него, выскочит в чем есть и бежит, а он поймает, повалит, зажмет голову между колен да по спине кулаками. Или за волосы волочит.

— А что ж она вообще из деревни не убежала?

— А мать кому же? Больная. Она, правда, советовала: «Беги, беги, Настя», Ну, а как забрюхатела, так он ее больше не трогал. Слушай, маткин — не твой, Вась, давай вернемся, а!

Санька схватил Василия за руку.

— Давай, а потом догоним. Слышь! Один только день. У меня винтовка есть, — сказал доверительно. — Я из нее обрез сделал. Возьмем — и в ту землянку. А как он придет, мы его…

— Зачем оружие испортил?

— Да не испортил! Бьет, маткин — не твой! Я пробовал. Доску — насквозь!

— Зря обрезал!

— Под полу можно спрятать. Пойдешь, никто не заметит. А бьет наверняка. Давай вернемся, Вась, а? Ну, пока он там.

— Нет, — подумав, сказал Василий. — Уже далеко ушли… А когда вернемся, мне землянку покажешь. И обрез отдашь, понял?

— Понял. Давай догонять, — вставая, грустно сказал Санька.

К вечеру они добрались до деревни, где осталось несколько домов. В ней решили переночевать. Василий наугад выбрал дом и вошел в избу. С трудом открыл покосившуюся дверь, спросил, переступая порог:

— Можно?

Никто ему не ответил.

— Есть кто? — спросил Василий. — Хозяин!

На громадной русской печи, за занавеской, кто-то завозился, закашлялся. Затем занавеска, закрывающая печь, сдвинулась и оттуда высунулась растрепанная седая старушечья голова.

— Чево? — спросила старуха.

— Переночевать у вас можно?

— А?

Василий понял, что старуха была глухой.

Она подползла ближе к краю печи:

— Сынок! А моего Ванюшку-то там не видел?

— Нет, — покачал головой Василий. — Не видел, бабушка.

— Не идет Ванюшка. А я жду его. Помирать надо. Месяц с печи не слажу… А Ванюшка сказал: «Жди, я приду». А как же мне теперь помереть, если я обещала. Скажет, не дождала. А помирать надо… Собралась… Взгляну — и помру, — задыхаясь, выкрикивала старуха.

— Внука все ждет, — пояснила вошедшая в избу женщина и поздоровалась.

— Переночевать у вас можно? — попросился Василий.

— Ночуйте, — ответила хозяйка.

— Вот все приходят, а Ванюшки-то нет. А помирать надо, — досадовала на печи, разговаривая сама с собой, глухая старуха.

— А вы куда идете? — спросила хозяйка.

Василий ответил.

— Так бегите, вон там машина стоит. Попросите, до Чихачева подвезут, а от Чихачева поближе, по грязи не шлепать.

5

Сначала Василий ехал в кабине, но затем поменялся с озябшим Санькой и перешел в кузов.

В кузове, оказывается, Санька был не один. Возле кабины на соломе лежал человек в замызганной старой шинели. Он спал. Машину раскачивало, наклоняло, встряхивало, подкидывало, а человек спал. Перекатится с боку на бок, пробурчит что-то и продолжает спать. Ударится о борт, охнет, шевельнется и опять спит. Василий был поражен этой удивительной способностью. Он никогда еще не видел такого. Присев рядом, он присматривался к спящему. Тот был еще молод, худ и невероятно измазан. Но гладко, до синевы выбрит. Рядом с ним валялась туго набитая бумагами планшетка.

Василий издали увидел своих, ушедших вперед, ребят. Они цепочкой стояли вдоль дороги и с грустной, робкой надеждой смотрели на приближающуюся машину. Василий постучал по кабине.

Лишь только машина остановилась и ребята забрались в кузов, человек проснулся. Он сел, потряс головой, протер глаза и, с любопытством осмотрев присутствующих, сказал весело:

— Привет!

Ответили не все, потому что не поняли его и смутились.

— Ну вы и спать! — восхищенно сказал Василий.

— А у меня такая привычка, профессиональная: когда двигаемся — сплю, а как остановимся — просыпаюсь. Где мы сейчас находимся?

Василий ответил.

— А вы кто будете? — с деревенской простотой и доверчивостью спросил один из мальчишек.

— Пресса.

— А-а, — пошмыгали носами, бегло взглянули из-под бровей, но переспросить не решились.

— Вы кто такие? Куда и зачем?

Ему рассказали. Разговорились.

— Ага. Это хорошо, что государство хлеб дает, помогает. А много?

Василий ответил.

— Н-да… Скромно… Ну что ж… Где взять? Если признаться, в стране сейчас не густо. Просто тяжело. Но все-таки дает! Кормит фронт, представляете, какой это фронтище, тысячи километров! И все-таки находит, присылает сюда. Как бы это ни было трудно, невозможно, а находит, дает! Вот они, взаимопомощь к выручка. Я еду от самого Ленинграда. И вот до Новоржева везде все разрушено. Вся Ленинградская и Псковская области. А сколько еще таких областей! Их поднимать надо, возрождать. Каждый колхоз, каждую деревушку. Каждый мостик заново надо строить, каждый колышек заново вбить. И это не быстро и не просто так удастся, без всякого напряжения.

— Потом опять хорошо будет?

— Будет. А придут те времена, не забудем ли мы об этом? Не будут ли люди стесняться вспоминать эти дни, все тяжелое, грустное, что им приходится переживать, как будто этого и не было? Не будут ли говорить — пессимизм? А нельзя молчать об этом! О людях, переживших все это, рассказать надо обязательно, потому что тот, кто жил так и выстоял, — велик! Трудно вам, хлопцы?

Ребята переглянулись между собой, ухмыльнулись:

— Ничего. Война.

И ребята потихоньку, по-деловому стали обсуждать, сколько гектаров можно засеять тем зерном, что они принесут…

В стороне от дороги на пригорке показалось кладбище.

Низкие одинаковые березовые кресты длинными ровными рядами. На каждом кресте висела зеленая каска. В центре вздымался такой же по форме высокий крест.

— Фашисты стоят! — крикнул кто-то из ребятишек и в приветственном жесте вскинул руку:

— Хайль!

6

Ночевали они в Чихачеве, в маленьком одноэтажном домишке, приспособленном под вокзал.

Когда пришли, уже все удобные места в углах и возле стен оказались занятыми. Василий и его спутники пристроились неподалеку от двери.

В помещении горела тусклая керосиновая лампа. Скамеек здесь не было, все сидели и лежали на полу. В сумраке казалось, что просто люди накиданы