Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

Приемная Мартенса была пуста. Растения с длинными, блестящими листьями стояли на этажерке у окна. На столике лежали журналы. С обложек их смотрели физиономии нацистских бонз, солдаты, марширующие отряды гитлеровской молодежи.

Раздались быстрые шаги, вошел Мартенс. Он взглянул на меня, снял очки, прищурился. Свет был слабый, и он не сразу узнал меня. К тому же я отпустил усы.

– Это я, Рудольф, – сказал я. – Иосиф.

Он предостерегающе поднял руку.

– Откуда ты явился? – прошептал он.

Я пожал плечами. Разве это было важно?

– Я здесь, это главное. Ты должен мне помочь.

Он вопросительно посмотрел на меня. Его близорукие глаза в неясном освещении комнаты казались мне глазами рыбы, плавающей за толстым стеклом аквариума.

– Тебе разрешено пребывание здесь?

– Я сам себе разрешил.

– Так ты перешел границу?

– Не все ли равно? Я сейчас здесь для того, чтобы увидеться с Еленой.

Он промолчал.

– И только ради этого ты явился?

– Да.

Я вдруг успокоился. Странно, я не чувствовал себя уверенно, пока был один. Теперь же возбуждение исчезло, потому что мне приходилось размышлять, как успокоить испуганного доктора.

– Только ради этого? – повторил он еще раз.

– Да. И ты должен мне помочь.

– Боже мой! – воскликнул он.

– Что такое? Она умерла?

– Нет, она не умерла.

– Она здесь?

– Да, она была здесь. По крайней мере неделю назад.

– Мне надо с тобой поговорить. Можно?

Мартенс кивнул.

– Конечно. Медсестру я отослал. Так же могу поступить и с пациентами, если кто-нибудь явится. Но жить у меня ты не можешь. Я женат. Уже два года. Ты ведь понимаешь…

Я все понимал. В тысячелетнем третьем рейхе нельзя было доверять даже родным. Спасителями Германии доносы давно уже были возведены в национальную добродетель. Я это испытал на себе. На меня донес брат моей жены.

– Моя жена не член нацистской партии, – торопливо сообщил Мартенс, – но мы никогда не говорили с ней о том, как эти пришли к власти. И я не знаю, что она, в конце концов, думает. Заходи, – он открыл дверь в-кабинет. Мы вошли, и он тут же заперся.

– Не надо, – сказал я. – Запертая дверь всегда вызывает подозрение.

Он повернул ключ обратно и снова уставился на меня.

– Иосиф, ради бога, что ты тут делаешь? Ты вернулся нелегально?

– Да. Но ты можешь быть спокоен. Тебе не придется прятать меня. Я живу в гостинице за городом и пришел только за тем, чтобы попросить тебя известить Елену о моем приезде. Ведь я ничего не знаю, не слышал о ней целых пять лет. Может быть, она вышла замуж за другого? Если так, то…

– И ради этого ты здесь?

– Да. А что?

– Тебя надо спрятать, – сказал он. – Ночь ты можешь провести здесь, в моем кабинете. Диван к твоим услугам. Часов в шесть я тебя разбужу, в семь приходит женщина, которая убирает квартиру. После восьми можно опять вернуться. Раньше одиннадцати посетителей у меня не бывает.

– Она замужем? – спросил я.

– Елена? – он покачал головой. – Я даже не знаю, развелась ли она с тобой.

– Где она живет? На старой квартире?

– По-моему, да.

– Живет с ней кто-нибудь из родственников? Мать, сестра, брат?

– Этого я, правда, не знаю.

– Ты должен узнать, – сказал я. – И передать, что я здесь.

– Почему ты сам не скажешь? – спросил Мартенс. – Вот телефон.

– А если у нее кто-нибудь есть? Допустим, братец, который раз уже донес на меня?

– Ты прав. Она, пожалуй, может растеряться, как и я. Это ее выдаст.

– Я даже не знаю, Рудольф, как она теперь ко мне относится. Прошло пять лет. Мы были женаты только четыре года. Пять – больше четырех. А разлука – в десять раз длиннее совместной жизни.

Он кивнул.

– Да. И все-таки я тебя не понимаю.

– Что поделаешь. Иногда я сам себя не понимаю. К тому же у нас разная жизнь.

– Почему ты ей не написал?

– Долго объяснять. Ступай к Елене, Рудольф. Поговори с ней. Постарайся узнать, что она думает. Скажи ей, что я здесь, если тебе покажется, что это можно сделать, И спроси, как я могу с ней увидеться.

– Когда идти?

– Немедленно. Когда же еще?

Он оглянулся.

– А где же ты перебудешь это время? Здесь небезопасно. Жена будет ждать меня и может послать сюда прислугу. Она привыкла, что я после приема поднимаюсь к себе наверх. Можно запереть дверь, но это все равно бросится в глаза.

– Нет, я не хочу, чтобы ты меня запирал, – возразил я. – Жене ты можешь сказать, что пошел навестить пациента.

– Нет, скажу ей после. Так будет лучше.

В глазах его мелькнула искорка, и он будто слегка подмигнул. Это напомнило мне наши давние мальчишеские проказы.

– Я буду ждать в соборе, – сказал я. – Церкви теперь почти так же безопасны, как в средние века. Когда тебе позвонить?

– Через час. Скажешь, что звонит Отто Штурм. Как я тебя смогу найти, если вдруг понадобится? Не лучше ли тебе побыть где-нибудь возле телефона?

– Где телефон, там опасность.

– Может быть, – несколько мгновений он стоял как бы в нерешительности.

– Скорее всего, ты прав. Если меня не будет дома, позвони еще раз или укажи, где ты находишься.

– Хорошо.

Я взял шляпу.

– Иосиф, – сказал он.

Я обернулся.

– Ну, а как ты там, за границей? Совсем один?

– Да, почти так. Один. Не совсем, правда. А ты здесь? Как будто не один

– и в то же время один?

– Да, – он прищурился. – В общем, плохо, Иосиф Все плохо. Но внешне все выглядит блестяще.

Я пошел к собору по самым пустынным улицам. Это было недалеко. Мне повстречалась рота солдат. Они пели незнакомую песню. На соборной площади я опять увидел солдат.

Чуть поодаль, у небольшой церкви, стояла плотная толпа человек в двести или триста. Почти все были в фашистской партийной форме. Слышался громкий голос, но оратора не было. Наконец, на небольшом постаменте я увидел черный громкоговоритель.

Резко освещенный прожекторами, холодный, бездушный автомат стоял перед толпой и орал о праве на завоевание всех немецких земель, о великой Германии, о мщении, о том, что мир на земле может быть сохранен только в том случае, если остальные страны выполнят требования Германии и что именно это и есть справедливость.