Тот Город - Ольга Михайловна Кромер

— Нет! — развернувшись резко и внезапно, почти выкрикнул Витас. — Нет, не правы. Ты пойми, большинство людей — они ни там и ни там, они способны думать, но сами думать не умеют. Их надо учить. Вот в этом ваша вина. Объяснять надо было, рассказывать, показывать. А вы морщили носы и отворачивались от неприятных картин. Держались от власти подальше. Надеялись, что вас это не коснётся.

— Ты не прав, Витас, — возмутился Марик. — Это не мы не хотели быть у власти, это она нас не хотела. Гнилой интеллигент, помнишь? Это же смертный грех был, все эти наши рассуждения, что грабить нехорошо, даже если это называется экспроприация экспроприаторов, и убивать невинных нехорошо, даже во имя высокой цели, и нет одного возможного искусства, а есть много разных.

— Правильно. Но вы слишком легко сдались, слишком быстро ушли в своё так называемое внутреннее подполье. Как благородно! Забились в угол собственной души и дрожите там. А к власти пришла шпана. Плохо образованная, дурно воспитанная шпана, люмпены. Такие люди — это просто рай для всякого культа, его питательная среда. А следующее поколение и того хуже. Умение думать им отбили в возрасте Павлика Морозова, образование свели к математике и стихам во славу товарища Сталина, историю бесконечно переписывали. А чем хуже человек образован, тем больше он терпеть не может всякую неопределённость, тем сильнее ему хочется, чтобы всё было ясно и понятно. И вот появляется наш дорогой Иосиф Виссарионович, говорит просто, всё раскладывает по полочкам, никаких тебе «с одной стороны, с другой стороны», всегда знает, как надо и что будет. Просто Зевс, Дионис и Орфей в одном лице. Ну как на такого не молиться, как такого не полюбить. А когда любишь — прощаешь. Почти всё.

— Но почему ты думаешь, что мы имеем право учить? — тихо спросила Ося после долгой неловкой паузы. — Откуда у тебя такая уверенность, что этот профессор прав?

— У меня есть только одна уверенность, — так же тихо и печально ответил он. — Если ничего не делать, то ничего и не будет. Мы слишком боимся, что будет больно. Нам уже было больно, и мы боимся, что будет ещё больнее. Мы все боимся, и я тоже боюсь.

— И правильно! — от двери бодро воскликнула Алла. — Зачем на свою голову бед искать? Хватит, намыкались.

Он усмехнулся криво, не разжимая губ, и вышел из комнаты, ловко протиснувшись между Аллой и дверным косяком.

Назавтра Ося пошла его провожать, он не хотел, но она настояла. На вокзале, уже отнеся чемодан в вагон, он вернулся и сказал ей:

— Я приеду к тебе через год. Раз в год ты будешь дарить мне одну неделю. На неделю тебя хватит, неделю раз в год я заслужил. А мне её тоже хватит, до следующего года.

— Витас, — беспомощно сказала Ося. — Ты прости меня, я…

— Не надо, — перебил он. — Ничего не надо. Я люблю тебя такой, как есть. Неделя счастья — это очень много, Ося.

3

В выходной Ося уехала в Павловск, долго бродила по изуродованному вырубленному парку, гладила стволы уцелевших дубов и вязов, улыбалась молоденьким, ещё в подпорках, рябинам и осинам, потом легла на траву под старым корявым клёном и долго лежала, разглядывая сквозь дрожащие, движущиеся окошки, то тут, то там открывающиеся меж ветвей, как плывут на север полупрозрачные, перетекающие друг в друга серые облака.

— Что мне делать? — спросила Ося у клёна. Он покачал тяжёлой веткой, помахал ей пятипалыми листьями-ладошками, прошуршал «што-што-што».

— Вот и я не знаю, — сказала ему Ося.

Из парка она вышла к дворцу, долго смотрела, как на лесах под самой крышей работают реставраторы, размышляла, прикидывала, потом отправилась на станцию.

На скамейке у её подъезда сидела молодая пара: невысокая ладная девушка с круглым румяным лицом и длинной толстой косой и высокий нескладный парень, темнобровый и большеглазый. Парень казался знакомым, Ося напрягла память, охнула и остановилась. Он повернулся на звук, Ося сказала:

— Здравствуй, Петя. Я могу обращаться к тебе на ты?

— Как хотите, — буркнул парень, бросил на Осю быстрый взгляд и тут же отвернулся.

— Ко мне тоже можно на ты, — сказала девушка. — Я Надя. А вы Ольга Станиславовна, верно? Как это вы Петю сразу узнали, столько лет прошло?

— Наверное, потому, что много о нём думала, — сказала Ося. — Вы давно ждёте? Жаль, что вы не предупредили, я бы не уехала.

— Вот видишь, — сказала девушка. — Я ж тебе говорила, не пришла телеграмма.

— Мы можем и на вокзале, — не оборачиваясь, буркнул Петя. — Если документы примут, мне общежитие дадут, абитуриентам дают.

— Если вам неудобно, — подхватила Надя, — Петя в общежитие пойдёт, а я устроюсь как-нибудь, не пропаду.

— Мне удобно, и я очень рада, — сказала Ося. — Я живу одна, вы можете жить у меня сколько потребуется. К сожалению, угостить вас сегодня нечем, кроме картошки.

— А мы сало привезли, — сказала Надя. — Целый шмат. Картошки с салом нажарим, вкуснота.

Утром Ося проснулась первой, объяснила недовольной соседке, что приехал в гости племянник с женой, оставила на подоконнике ключ от квартиры и деньги на продукты и отправилась на работу. Когда она вернулась, Надя хозяйничала на кухне, Петя сидел в комнате на полу у окна и увлечённо читал какую-то книжку.

— Приняли документы, — сказала Надя. — Через четыре дня первый экзамен. Он переживает, а я совсем нет. Я знаю, что он поступит. Он очень умный, вы даже не представляете какой. У него уже пять рацпредложений. И премию ему два раза выписывали, персональную. Так что вы денег нам не оставляйте, деньги есть, мы в Харькове очень даже хорошо зарабатывали. Вы раздевайтесь, и давайте ужинать, я борщ сварила. Хотела ещё галушки сделать, да масла нет, и муки нет у вас совсем. Ничего нет, будто вы вообще дома не живёте.

— Я живу одна, обедаю на работе, — объяснила Ося, подавляя раздражение.

— А я и на работу с собой беру, — сказала Надя. — И себе, и Пете. Зимой — борщ, летом — окрошка, всё свежее, вкусное, я в этих столовых и ложки в рот не могу взять. Мы с Петей решили, что столовых нам хватит. Только домашняя еда.