Мальчик-капитальчик. Джим с Пиккадилли. Даровые деньги - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

– Да?

Шимп помолчал, вдумчиво вдыхая пары. Действительно, сведения хорошие. Но он был человеком дела.

– Так, – произнес он наконец. – Если я выйду в такоб состоянии…

– Шимпи! – воззвал Моллой, предчувствуя недоброе своей тонкой душой.

– …бы делибся иначе. Бде – шестьдесят пять, ваб – остальное.

Мистер Моллой был красноречив, иначе не продашь призрачных акций, но сейчас он превзошел себя. Многие сдались бы с первых же слов. Многие – но не Шимп.

– Шестьдесят пять, – твердо повторил медик. – Я тебе дужед, а то бы де явился. Сам де божешь…

– Конечно, не могу. Мне просто нужно алиби. Мы идем сегодня в театр.

– То-то и одо. Де божешь. Значит, шестьдесят пять – бде.

– Подумай, что скажет Долли!

– Чихать я хотел!

Мыльный сердито заворчал:

– Ну, если ты с нами так…

– Так-так, де собдевайся.

– Ладно, черт с тобой.

– Очень хорошо. Значит, приду часаб к одиддадцати или попозже. Окдо божешь де открывать. Оставь на земле лестдицу, я заберусь прябо да галерею. Труддее, да, до естестведдее. Лестдицу оставь, а уж с чеб потруднее – саби справибся.

– Потруднее!

– Вот ибеддо. Споткдуться я богу? Лестница слобаться божет? А если собачка эта явится? Оба-то в Лоддод де едет! А воспаление легких! Ду, что скажешь?

Моллой молчал, тяжело вздыхая.

Глава VIII

Двое в одной лодке

1

Хотя Лестер Кармоди не так уж пекся о благоденствии младших родичей, к поездке Джона в Лондон он отнесся с большой заботливостью. Ни в коем случае, настаивал он, нельзя впихнуть прямой и обратный путь в один и тот же день. Ведь это крайне утомительно, Джон молод, а молодых людей привлекают столичные развлечения. Непременно нужно пообедать в хорошем ресторане, сходить в театр, переночевать в первоклассном отеле, а уже утром, потихонечку – домой.

Однако уже вечером Джон возвратился в усадьбу. Нет, он не боялся, но что-то его беспокоило. Еще по пути в столицу он думал о том, как странно вел себя Хьюго прошлой ночью. Конечно, увидеть Твиста, когда тот пытался ограбить дом, он не мог, это полная чушь, но кого-то он застукал. Туманный и путаный рассказ на чем-то да основывался; и Джон вполне серьезно возражал дяде, посылавшему его в Лондон, когда вокруг кишат воры. В конце концов, насчет страховки можно договориться и по телефону.

Дядя над ним посмеялся. Он не верил, что Хьюго вообще видел кого-то. А если и видел, и спугнул, и гнал по саду, разумно ли предполагать, что грабитель вернется почти сразу? От того, что Джон спит у себя над конюшней, толку мало, тогда уж лучше сторожить всю ночь, но и без этого Радж-Холл прекрасно управится. Да, дворецкий стар, у него плоскостопие, зато в гарнизон входит Томас Дж. Моллой, опытный боец, при мысли о котором гангстеры нефтяных скважин трясутся как осина.

Так-то оно так, но, справившись с делами, Джон наспех пообедал и отправился домой. Нередко бывает, что о деле больше всех беспокоится тот, кто меньше всего в нем заинтересован. Джон всегда подозревал, что дяде безразлична судьба Радж-Холла, а уж Хьюго, только и мечтающий о Лондоне, считает обузой славную усадьбу. Тем самым хранить и ценить ее как ценил и хранил сэр Найджел, ожидая своего короля в темные дни Республики, оставалось Джону. Одна лишь мысль о том, что священный паркет оскверняют какие-то пришельцы, приводила его в ужас. И вот, он гнал машину, а там и въехал в Радж, когда часы били одиннадцать.

Въезжая в конюшенный двор, он сразу заметил, что дверь гаража распахнута настежь и большой машины нет. Загоняя туда свою, небольшую, он попытался понять, в чем дело. По-видимому, дядя уехал, скорее всего – в Бирмингем. Вечерней порой из Раджа только туда и ездили.

Наверное, думал Джон, дело было так: бирмингемскую газету «Пост» в доме получали, и мисс Моллой, чей аппетит только разыгрался после концерта, прочитала, что в городе идет мюзикл ее родной земли. Прочитав, она упросила дядю отвезти их с отцом туда, и вот пожалуйста – дом оставлен на дворецкого, который состарился еще в те дни, когда Джон был ребенком.

Ну что же это! Поездка в два конца утомила даже его выносливое тело, но, ничего не попишешь, надо нести стражу, пока они не вернутся. Ладно, разбудим Эмили.

– Да? – сонно отвечала она, заслышав его свист. – В чем дело?

– Иди-ка сюда, – позвал Джон.

Стуча коготками, она сбежала с лестницы и заметила:

– Вернулся? Это хорошо.

– И-ди сю-да!

– А что такое? Опять чего-то выдумал?

– Не шуми! – сказал Джон. – Ты знаешь, который час?

Они медленно обошли дом. Ночные чары понемногу успокоили Джона. Как же он забыл, что усадьба лучше всего именно в эту пору? Повсюду витали робкие запахи, притихавшие при свете, и шелестели в тишине густые кроны.

После лондонской жары прохлада была истинным бальзамом. Эмили исчезла во тьме, а это означало, вероятно, что она вернется часа через два, извозившись в чем-нибудь, и прыгнет к нему на грудь. Однако он не огорчился. Его осенил блаженный покой. Мало того, внутренний голос нашептывал, что вот-вот случится чудо, хотя никаких чудес, кроме предстоящего купания Эмили, он вообразить не мог.

Снова, медленным шагом, он обогнул дом и перешел с травы газона на гравий двора. Ботинки его заскрипели в мирной тишине. И вдруг перед ним метнулось что-то белое, взывая при этом:

– Джонни!

Он застыл на месте, словно его чем-то стукнули. Голос был подобен лунному свету, если бы тот зачем-то превратился в звук.

– Это ты? – продолжала Пэт.

Джон ринулся вперед. Сердце у него прыгало, тихая радость взметнулась бушующим пламенем. Значит, предчувствие не обмануло, хотя он и думать не посмел бы, что чудо так прекрасно.

2

Ночь была звездная, но под деревьями царила тьма и Пэт едва-едва мерцала. Джон молча смотрел на нее. Что-то подобное он чувствовал один раз в жизни, серым ноябрьским днем, когда раздался свисток рефери и он, весь избитый, в грязи, узнал, что их команда победила. Кроме этих двух случаев, он не испытывал странного, почти страшного восторга.

Пэт со своей стороны казалась спокойной.

– Да уж, собачка у тебя! Сторожевой пес. Сколько я бросила в окно камешков, а ей – хоть бы что.

– Эмили куда-то ушла.

– Надеюсь, ее укусит кролик. Все, мы с ней в ссоре. Она меня чуть не загрызла там, в деревне.

– Пэт! – вскричал Джон.

– Да-да. А сейчас, думаю, пойду-ка погляжу, как ты. Ночь такая… ну, такая, никак не уснуть. Зачем ты тут рыщешь?

Джон внезапно вспомнил, что ушел с поста, но не устыдился. Если бы тысячи взломщиков проникли в дом, он бы им не мешал. Их дело.

– Так, гуляю.

– Ты удивился, что я здесь?

– Да.

– Мы мало видимся.

– Я не думал, что ты… хочешь меня видеть.

– Господи! Почему?

– Не знаю.

Они замолчали. Джон терзался тем, что недостоин дара небес. Бормочет какие-то глупости… На мгновение он увидел себя ее глазами. Где она только не бывала, кого не видела! Ловкие, любезные, галантные… А манеры, a savoir faire! Мучительное смирение сковало его.[24]

Ну хорошо, а все-таки она пришла с ним повидаться. Обретя немного уверенности, он стал лихорадочно искать слов, которые выразили бы, как он ценит благоволение небес, но тут она сказала:

– Джонни, пойдем к этому рву.

Сердце его запело, как утренняя звезда. Ему бы это в голову не пришло, но теперь он увидел, как прекрасен такой замысел. Он попытался выразить свою мысль и опять не нашел слов.[25]

– Что-то ты не рад, – сказала она. – Наверное, думаешь, мне пора спать.

– Нет.

– Или сам хочешь спать.

– Нет.

– Тогда пойдем.

И они молча пошли ко рву по тисовой аллее. Тихая прелесть ночи окутала их, как мантия. В аллее было так темно, что даже Пэт не мерцала.

– Джонни!

– Да?

Что-то мягкое и благоуханное ткнулось в него, и он обнаружил, что держит ее в объятиях. Конечно, он тут же ее отпустил, а она нервно засмеялась.

– Прости, – сказала