Мальчик-капитальчик. Джим с Пиккадилли. Даровые деньги - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

Джон не ответил, да и не мог бы. Во внезапном озарении он понял, почему так неловок. Дело в том, что ему очень хочется обнять и поцеловать ее. Он резко остановился.

– Что случилось?

– Ничего, – отвечал Джон.

Мирская мудрость, бледная дева с поджатыми губами и кротким угрожающим взором, зашептала ему на ухо: «А стоит ли» Пещерный человек, проснувшийся в нем, нырнул обратно, в темную древность. «Конечно, не стоит», – подумал современный Джон. В конце концов, тогда, в Лондоне, она ему ясно показала, что может предложить только дружбу. Так что же, разбивать это хрупкое сокровище ради прихотей какого-то предка, которому бы не грех и устыдиться? Слава богу, пронесло!

Ведь читал же он, как девушки восклицают: «Ах, ты все испортил!» Нет, портить нельзя. Дойдя решительным шагом до воротец, за которыми была лесенка, он браво их распахнул и предупредил:

– Осторожно!

– А что? – суховато спросила Пэт.

– Да вот, ступеньки.

– О! – откликнулась Пэт.

3

Он следовал за ней, думая о том, что лучшая в жизни ночь пошла как-то не так. Девушки – странные созданья, тонкие, что ли. То одно настроение, то другое. Пэт молчала, когда он выволакивал лодку; молчала и позже, когда та заскользила по воде, унося их в звездный прохладный мир, где царит тишина и темные деревья четко очерчены на фоне неба, словно вырезанные из картона.

– Тебе удобно? – наконец осведомился Джон.

– Спасибо, вполне.

Тут настроение снова сменилось, голос ее стал мягче.

– Как хорошо! – сказала Пэт, устраиваясь на подушках. – Помнишь, когда-то у вас была только плоскодонка?

– Хорошее было время! – вздохнул Джон.

– Да, – согласилась Пэт.

Очарование летней ночи снова оборвало беседу. Стояла тишина, если не считать шелеста крохотных волн и плеска весел. Вдруг над лодкой пронеслась летучая мышь, а у островка, пристанища птиц, что-то шумно подпрыгнуло.

– Щука? – предположила Пэт.

– Очень может быть.

Пэт выпрямилась, а потом наклонилась вперед.

– Отец был бы рад, – сказала она. – Он спит и видит, как бы половить тут щук. Джонни, хоть бы кто прикончил эту дурацкую ссору! Отец упираться не будет, если твой дядя что-нибудь сделает. В конце концов, он очень плохо поступил. Мог бы попросить прощения.

Джон ответил не сразу, думая о том, что каяться дядя не любит. Упрям – это еще мягко сказано. Свиньи склонялись перед ним, а мулы с большой пользой могли бы у него поучиться.

– Понимаешь, – выговорил Джон, – он такой человек…

– Тебя-то он выслушает!

– Как знать…

– Ты попробуй. Пойди и скажи, что отец ждет первого шага. Господи, это же истинный пустяк! Он его чуть не убил.

– Попробую…

– Джонни, я тебя прошу! Мне очень трудно. Отец увидел, что я стою с Хьюго, и страшно разорался. Знал бы он, что я тут с тобой! Он запретил мне разговаривать со всеми вами, даже с Эмили, хотя с ней я и сама бы… В общем, ни с ослом, ни с волом. Проклял всех до единого, даже мышей на кухне. Я всегда была здесь как дома, а уж ты мне…[26]

Джон застыл, держа весло над водой.

– …просто как брат.

Весло шумно опустилось куда следует.

– Наверное, – продолжала Пэт, – нынешние девушки чихали бы на отцов, а я не могу. Дело не в том, что он рассердится. Ему будет больно. Вот я и пришла тайком, хотя очень не люблю врать. Поговори ты со старым боровом! Нежно так, по-матерински.

– Пэт, – сказал Джон, – я не знаю, как это сделать, но непременно сделаю.

– Молодец! Смешной ты, честное слово. Вроде – размазня размазней, а вдруг…

– Размазня? – переспросил Джон – Это в каком смысле?

– А ты сам не знаешь?

– Размазня!

– Ну, такая каша.

Звезды бодро сверкали, и все же было темно, лица ее он не видел, однако предполагал, что на нем, то есть на лице, играет насмешливая улыбка. Обычно это сражало его, но сейчас ввергло в неописуемую ярость. Лодка угрожающе накренилась.

– Какой ты прыткий! – сказала Пэт.

– Да? Я же каша.

Пэт хихикнула:

– Ты обиделся, Джонни? Прости, пожалуйста. Ты не каша. Ты просто… ну, благоразумный. Или мудрый, что ли…

Опять эта мудрость! Проплыла ондатра, оставив на воде подобный вееру след. Звезды мерцали и подмигивали. На островке вспорхнула птица. Мудрость! Может быть, Пэт имеет в виду… или намекает…

Нет, конечно! С чего он взял? Там, в аллее, он действовал точно так, как надо. Послушайся он брутального предка в какой-нибудь медвежьей шкуре, ему бы не было прощения. Да-да, «Как ты все испортил!», именно так. Быть может, в свое время предок вполне преуспевал, но не в наши же дни!

Думая все это, Джон рьяно работал веслом и вызвал еще один упрек.

– Куда ты несешься? Хочешь поскорей от меня избавиться?

– Нет, – ответил он.

– А вообще-то пора спать. Знаешь что, высади меня у моста. Я не слишком много прошу? Ты ведь утомился…

Джон проехал в тот день двести миль, но совсем не устал. Плыть он мог сколько угодно.

– Хорошо, – отвечал он.

– Спасибо, – сказала она. – Только помедленней, если можно. Все-таки на воде так приятно… Далеко еще до Уголка Призраков?

– Вон он.

– Ну, не пугайся.

Ров, окружавший усадьбу, прорыл первый Кармоди в ту пору, когда домовладельцы создавали препятствия для посетителей. С умягчением нравов цель его была забыта, и позднейшие хозяева расширяли ров, украшали, уснащали островками, по возможности приближая к живописному озеру. Для вящего сходства посадили несколько мрачных тисов, между которыми, однако, протекал узкий поток воды. Тот, кто не пугался зловещей кущи, вскоре выходил на простор и, миновав мост, оказывался у реки.

– Сколько тебе было, Джонни, – спросила Пэт, – когда ты решился проплыть тут ночью?

– Шестнадцать.

– Ну, больше!

– Нет. Ровно шестнадцать. Я проплыл там в день рождения.

Пэт протянула руку, и ветки коснулись ее пальцев.

– Я бы и сейчас одна не смогла. Меня бы схватила рука скелета, поросшая черной шерстью. Видишь, вот она. А почему ты так расхрабрился?

– Потому что ты сказала, что я там не проплыву.

– Правда?

– Еще бы! Дразнила, не знаю как.

– А ты и купился? Да, ты многим мне обязан. Нет, ты подумай, мы тут бывали совсем детьми, а теперь – усталые, старые, совсем другие…

– Я не другой.

– Это в чем же?

– Ах, не знаю!

Джон опустил весло. Он хотел во всем разобраться.

– Почему ты думаешь, что я другой?

– Эти белые пятна, наверное, гуси.

Джон гусями не интересовался.

– Я… – начал он, – я… – он хотел сказать, что любит ее, но вовремя опомнился и завершил фразу: – совсем такой же.

– Тогда почему ты со мной не общаешься? – упорствовала Пэт. – Бог знает, когда ты приехал, а я только сейчас тебя вижу. И то пришлось швырять камешки в окно. Как по-твоему, приятно бродить в одиночестве?

Джон удивился. Получалось, что он не деликатен, а равнодушен. Казалось бы, если ты объяснился и узнал, что тебя не любят, уйди с дороги, пока не сотрется память о твоей наглости. Да половина несчастных случаев на охоте, в Африке, обязана этой статье кодекса!

– Я не знал…

– Чего?

– Что ты хочешь меня видеть.

– Конечно, хочу. Вот что, Джонни. Ты завтра свободен?

– Да.

– Тогда сбеги из узилища, заезжай за мной и мы устроим пикник, как в старое время. Отец уйдет в гости. Приезжай к часу. Ну как?

Джон опять ответил не сразу. Чувства его были слишком сильны для слов. Тем временем река приняла лодку с той неспешной, важной, сонной любезностью, благодаря которой разумные люди считают ее лучшей из рек.

– Согласен? – осведомилась Пэт.

– Еще бы!

– Вот и хорошо. Даже прекрасно. Значит, в час.

Река журчала, мягко посмеиваясь. Она была доброй и мудрой, а потому посмеивалась, как старый джентльмен, которому приятно, когда молодые люди счастливы.

– Мы часто устраивали пикники, – припомнила Пэт.

– Да, – согласился Джон.

– Просто не пойму, зачем тебе общаться с ехидной, капризной, сварливой девицей!

– Что ты такое говоришь?!

Показался старый мост, едва заметный во тьме. Джон подвел лодку к берегу, она зашуршала в камышах, словно феи заиграли на дудочках. Пэт вышла и повернулась к Джону.

– Теперь я не очень плохая, – тихо сказала она. – Если потерпишь, ты это увидишь. Спокойной ночи, Джонни. Значит, к часу, мой дорогой.

Она исчезла в темноте, а Джон рванулся вперед, словно