Испанская баллада - Лион Фейхтвангер

король выпустил его на свободу и заново отстроил сожженный замок. Впрочем, отпуская деньги на строительство, он в очередной раз пожмотничал. В том-то и дело, что настоящим королем он не был, как ни старался вести себя по-королевски. Он завоевывал земли не из рыцарской любви к завоеваниям, а просто чтобы захапать побольше. То, что он порядочный скопидом, можно было заметить по многим, незначительным на первый взгляд черточкам и жестам. Его истинную натуру выдавали, например, беспокойные пальцы: они то сжимались, то распрямлялись, тем самым нарушая видимость спокойствия и достоинства; а бывало, Генрих принимался судорожно что-нибудь рисовать и корябать. Он много чего обещал – многое даже исполнял, но всегда не полностью, лишь наполовину. Да-и-Нет – такое прозвище придумал ему Бертран, и оно останется за Генрихом навсегда. Слушая Бертрана, дон Альфонсо так и видел перед собой своего тестя, видел отчетливее, чем тот когда-либо являлся ему во плоти.

– Зато мой молодой король Генрих был совсем другой человек, – продолжал Бертран. – Rassa[125] – называл я его, да таков он и был. Он жил без оглядки, в полную мочь, он расточал все, что имел: сокровища Шинона, своих рыцарей и солдат, себя самого. Он был великолепен, он был воистину Rassa, а потому со стороны старого короля было большой низостью держать его вот так, в ежовых рукавицах. И зачем было делать сына королем, если он не разрешал ему жить по-королевски? Верно, я его подстрекал выступить против отца, а когда они помирились, снова его подзуживал. Утверждают, будто он оттого и погиб. А я, сказать честно, раньше не верил, что человек может испытывать такую адскую боль, какая пронзила меня, когда умер молодой король. Возможно, мои стихи и впрямь повинны в его смерти. И все-таки я не раскаиваюсь. – Он продолжал тихо, со страстью в голосе, обращаясь уже не столько к Альфонсо, сколько к самому себе: – Я любил многих женщин и многих из них потерял, и, пожалуй, я горевал, теряя ту или другую. Но по-настоящему я оплакивал только молодого короля. Его одного любил я по-настоящему.

И он принялся нараспев, негромко читать стихи, которые сложил на смерть молодого короля, погребальную песнь, прекрасней которой (так утверждали многие) не слышал мир с тех пор, как Давид оплакивал Ионафана.

– Si tuit li dol e’lh plor e’lh marrimen, – пел он.

Наш век исполнен горя и тоски,

Не сосчитать утрат и грозных бед.

Но все они ничтожны и легки

Перед бедой, которой горше нет,

То гибель Молодого Короля.

Скорбит душа у всех, кто юн и смел,

И ясный день как будто потемнел,

И мрачен мир, исполненный печали[126].

Дон Альфонсо смотрел на Бертрана, ушедшего в себя, целиком отдавшегося своим страстным стихам. Над тонким, крючковатым, что называется ястребиным, носом ярко сверкали большие, выразительные серые глаза. Горестные строки изливались из самой глубины сердца, и Альфонсо казалось, что они слагаются прямо сейчас. Короля искренне тронуло то, как Бертран обнажил перед ним всю душу. Ему захотелось ответить доверием на доверие. Бертран, истинный рыцарь, наделен даром облекать в слова все, что волнует мужскую грудь, все, что остается невыраженным и невыразимым. Если не он, то кто же поймет смутные, темные чувства, которые гнетут Альфонсо?

– Так ты говоришь… – начал Альфонсо и, вопреки своему обыкновению, замялся, – что по-настоящему не любил ни одной женщины?

Бертран посмотрел на него с удивлением.

– Столь решительно я бы не стал этого утверждать, – ответил он, улыбнувшись. – Однако твои слова близки к истине.

– И все же ты воспевал женщин в прекрасных стихах, – возразил Альфонсо.

– Разумеется, воспевал, – признал Бертран. – Мужчина должен говорить женщине красивые слова, этого требует куртуазность, а иногда и сердце. Я клялся женщинам, что достану для них звезды с неба. Но клятвы, данные в ночь любви, лишаются силы к утру. Нарушить их – грех небольшой, это признал даже мой духовник. В конце-то концов, женщина повинна в том, что некогда соблазнила нас яблоком!

Альфонсо рассмеялся, однако продолжал свои расспросы:

– И тебе всегда удавалось избавиться от любви? Ни одна женщина не оставила следа в твоей душе?

Старый рыцарь заметил, до чего напряжен его собеседник. Он сообразил, что Альфонсо, наверное, вспоминает ту любовную историю с еврейкой; он проникся почти отеческой нежностью к молодому королю, который, по-детски простодушно лукавя, искал у него утешения.

– Да, мне это удавалось без труда, – ответил Бертран. – Фи! Женщины! – с пренебрежительным жестом продолжал он, дружелюбно и весело глядя на Альфонсо. – Конечно, они могут взбудоражить нам кровь, но душу нашу они не затрагивают. Вот что я тебе скажу, Альфонсо: жизнь рыцаря подобна бурному потоку, он несется, размывая и поглощая все, что непрочно, все, что не вошло в душу. Все женщины, коих я воспевал в стихах, давно уже поглощены потоком, давно уже стали пустым воспоминанием, растворились в тумане. То ли дело – добрая битва! Воспоминание о ней не стирается, оно согревает нас, придает силы. Мой мозг остался молодым благодаря битвам, в коих я побывал. – Он рассмеялся озорно и гордо. – Да и тело, пожалуй, тоже. Сейчас увидишь, что я имею в виду, – пообещал он веселым и в то же время загадочным тоном.

Он подозвал своего оруженосца Папиоля, который был не намного моложе его, но держался столь же прямо. Весело взглянув на короля своими сверкающими, глубоко посаженными глазами, Бертран приказал:

– А ну-ка, Папиоль, мальчик мой! Спой нам песню о тех, кто стар и молод!

И Папиоль, перебирая струны маленькой арфы, пропел дерзкую, задорную песню «Loves es om que lo seu be engatge»:

Те молодыми могут лишь считаться,

Кто пренебрег наследством и казной,

На щедрые подарки не скупятся

И любят пир, турнир, поход и бой.

Тот молод, кто ухаживать умеет,

На угощенье денег не жалеет,

Кто увлечен и песней, и игрой, —

Тот рыцарь остается молодой.

Не молод тот, кто о вине и сале

Велит забыть нахлебникам своим

И, чтоб быстрей запасы вырастали,

Постится сам, корыстью одержим;

Кого досуг или игра страшат —

Вдруг денежек они его лишат, —

Кто впроголодь коня готов кормить,

Носить тряпье, чтоб платье сохранить[127].

Бурная и неумеренная жизнь не прошла для Бертрана бесследно. Пускай он старался выглядеть величавым и надменным и всегда был облачен в броню,