Луша - Карина Кокрэлл-Ферре

Она вытерла слезы, потянула носом воздух и засмеялась:

— Так, доброе утро — и менять подгузники! Начинаем с Коленьки.

Часть V

Исполнение желаний

Глава 42

«Живая!»

(Август 1972-го, почти год после исчезновения Луши)

— Доктор, что же это? Ведь все было хорошо, ведь на поправку шла, ведь выписывать собирались в четверг.

В Николае поднималась злость. На Таньку. На доктора. На Таньку. Надоело. Как же это все надоело!

За лето он стал своим в психушке, весь отпуск здесь провел. Oтопительный котел помог перебрать к зиме. Если что починить, подладить — к нему шли, как к завхозу. Доктор Мунк распорядился, чтобы в столовке его кормили. И кормили — пресно, но сытно. Все лучше, чем дома одному. У него и белый халат уже тут свой был, как у санитаров. Санитарам помогал с буйными. Ночевал в каптерке подсобных рабочих, на кушетке. И Татьяна туда к нему ходила. Все на лад и пошло. Весь отпуск любились они и в каптерке, и под елками в леске на территории. Комары ему весь зад изгрызли, а все равно хорошо-то как, и вот теперь — ведь перед самой выпиской! — набрала таблеток и отравилась! В реанимацию увезли, в городскую.

Разговор с доктором происходил у окна в конце коридора.

Мунк сосредоточенно смотрел в окно на темно-золотое буйство с прозеленью хвои, руки в карманах халата.

Как сказать человеку, что ни один суд не наказал бы Татьяну страшнее, чем наказала собственная психика, и что срока этому наказанию нет?

— С диагнозом Татьяны Владимировны, Николай Владимирович, «все хорошо» быть не может. Только временное улучшение. Осень такие больные обычно чувствуют обостренно. Травма, пережитая Татьяной…

— Да какая там травма! Живет здесь как у Христа за пазухой. Осень ей плоха! Дурь одна! Ну и пошла к черту.

Он ударил кулаком по подоконнику.

— И еще. Татьяна Николаевна беременна. Была. На ранних сроках. Повторная попытка самоубийства, возможно, связана с этим.

Николай оглушенно молчал.

— В городской больнице делают все, что могут. Там завотделением мой старый знакомый. Я попросил его держать меня постоянно в курсе. Вы можете туда поехать прямо сейчас, вас пропустят.

Доктор Мунк дотронулся до его рукава.

Николай резко отдернул руку, повернулся и зашагал прочь — темный силуэт удалялся по белому линолеуму коридора. Доктор Мунк остался напротив окна, полного прощально-яркой августовской синевой.

В душном автобусе, воняющем разогретым металлом, клеенкой сидений и по́том, Николаю как никогда сильно захотелось напиться. Лучше всего с Лехой, но он знал, что Леха с Риткой в пятницу всегда на огородах, да и все сейчас на огородах, опустел двор. Ни в какую больницу он не поедет. И видеть ее не хочет. Все напрасно. Права была Зинаида.

Ко всем сегодняшним злоключениям где-то на улице Ленина прорвало трубу. Дорогу перекопали, поэтому автобус поехал каким-то другим маршрутом и остановился не у рынка, как обычно, а у вокзала на улице Мира.

Николай решительно прошагал в душный вокзальный буфет с красивой дореволюционной лепниной на недосягаемом потолке. На высокие столы, похожие на грибы-поганки, пикировали веселые эскадрильи мух.

За буфетной стойкой на фоне зеркальных полок задумчиво стояла пухлогубая официантка в белом колпаке с таким перманентно удивленным выражением лица, подвешенного за ниточки бровей, словно она не совсем понимала, как тут оказалась.

Николай взял графин теплой водки, граненую стопку и тарелку воскового заплаканного сыра.

— И холодильник сломался, — произнесла официантка. Союз «и» тащил на себе груз такой меланхолии, что становилось ясно: сломанный холодильник был лишь одним, причем далеко не последним, звеном в бесконечной цепи разочарований.

Николай пошел к столу под окном. Там стоял точно такой же графин, из которого подливал, облокотясь на стол, старик с медалью на пиджаке, в хорошей, аккуратно отглаженной сорочке. Старик посмотрел на Николая конъюнктивитными глазами. Они чокнулись гранеными стопками и выпили без слов.

Уж на этот раз и себя отмучала бы, что ли, и его… Николай безадресно выругался, хлопнул еще одну стопку, не чокаясь, жадно занюхал и закусил жирным сыром. Время внутри замедлилось и потекло густой кисельной рекой. Старик не мешал разговорами. Оба они смотрели в окно.

В высоком окне на фоне клумбы с пыльными красными стеблями, на фоне широкомордых трамваев и голубых троллейбусов по тротуару мельтешили ворожцы и гости города — с чемоданами, детьми в панамках, баулами, колясками, рюкзаками, удочками и садовым инвентарем. Сельские жители «из области» с медными лицами, студенты в полувоенной форме стройотрядов, членистоногие девушки на высоких каблуках, безгубые деревенские старухи в светлых платочках, уткообразные тетки в тесных платьях с монументальными бедрами и кошелками со снедью, утирающие платками потные лбы…

И ведь не одну себя. Ребятенка их нерожденного тоже порешила. По какому праву?! Нет, с него хватит. Гори она огнем! Беспощадная память подбросила Николаю воспоминание, как вот отсюда, с этого самого вокзала, все они уезжали в Керчь, потерянный рай.

Жизнь прошла. И коммунизма не построили и уж не построят, и напрасно все куда-то муравьино несутся со своими ношами. И зря сюда автобус его привез. У рынка он пошел бы в рюмочную, где он хотя бы кого-то знал, а тут…

Решительно налил и опрокинул еще одну стопку теплой водки. Старик посмотрел на него и сказал:

— Пионеры в школу позвали. О войне рассказать. Вот рассказал… Все как было. Больше не позовут.

Николай кивнул, не вникая.

С другой стороны мутного стекла возникла худенькая девочка с рыжими выгоревшими волосами, убранными в хвост, и пестреньком платьице. На плече — холщовая сумка. Она закрывалась ладошками от солнца, прижав нос к стеклу и пытаясь рассмотреть, что внутри… Ему было хорошо ее видно, а ей нет. Она напомнила ему… Николай замер, не веря, думая, что видение исчезнет.

— Луша?! Луша! Луша!

Он бросился к окну, оттолкнув старика, заколотил в стекло, потом метнулся к выходу, натыкаясь на столы и расталкивая посетителей буфета. Живая!

— Луша! Стой, Луша! Да пропустите, ч-черт, дочка там моя! Дочка! Луша, стой!

Он выскочил и столкнулся нос к носу с Лушей, которая отскочила и понеслась по аллее привокзального парка, сверкая подошвами.

— Луша, стой! Стой! А-а!

И охнул. Ледяная лапа больно сжала левое плечо, он стал оседать на горячий асфальт, истыканный каблуками.

Она остановилась, оглянулась. И осторожно, словно ступала по болоту, двинулась к нему, тяжело хватающему ртом воздух.

— Папка, ты что? Вставай, папка!

Она опустилась рядом с ним на коленки, не зная, что делать. Рядом стали останавливаться прохожие. Николай отдышался,