Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Старик посмотрел на след колес от «джипа».

— Это они вас привезли? — спросил он.

Он говорил со свойственным зулусам мягким акцентом.

С бьющимся сердцем я спросил:

— Это пустыня Калахари, да?

— Да, — ответил старик.

Я знал, что в пустыню Калахари отвозили тех, от кого стремились избавиться, но по той или иной причине не хотели казнить или заключать в тюрьму. Я слышал об этом в Пондоленде.

Кто-то говорил, что Абеля Тсомо тоже отвезли в пустыню Калахари. Это было за несколько недель до того, Как мы узнали, что его тайно отравили.

На западе, там, где закат окрашивал горизонт в золотисто-желтый цвет, виднелись туманные очертания гор, а может быть холмов, расположенных не так далеко. Все остальное пространство представляло гладкую песчаную равнину, над которой стлалась бирюзово-голубая дымка.

— Откуда вы, отец? — спросил я. — Кто вы?

Во взгляде старика появилась затаенная печаль, которую он стыдливо пытался скрыть от незнакомого человека.

— Вас… Вас тоже привезли сюда? — спросил я испуганно.

— Это было очень давно, — ответил старик.

— Я не знал, что они делают это уже давно.

— У меня есть молоко, — сказал старик, достав из-под лохмотьев жестяной кувшинчик. — Когда я встречаю пастуха, он дает мне немного. С тех пор как на небе горит для них звезда, пастухи добры. Я удивленно посмотрел на него.

— Почему вы так говорите? — спросил я.

— Что?

— Про звезду.

— Это библейская легенда.

— Вы христианин?

— Все в далеком прошлом. Хотите пить?

— Нет. Оставьте молоко себе. Оно вам нужнее.

Старик ласково посмотрел на меня и сказал:

— У меня нет кружки. Но если хотите, можно пить прямо из ладоней. Давайте я вам налью.

— Нет, нет, — поспешно отказался я, — не нужно.

Но потом взял жестяной кувшинчик и сказал:

— Я с удовольствием принимаю ваше угощение. Большое спасибо.

Я поднес кувшинчик ко рту и, сделав вид, будто опорожнил его, отпил маленький глоток, чтобы не отнимать у старика то, что ему самому было необходимо. Потом я вернул ему кувшинчик.

Старик усмехнулся и снова спрятал его под одежду.

— Там иногда бывает вода, — сказал он, указав на груду камней. — Но сейчас ее нет. Колодец высох. Я привык здесь спать. Поэтому и пришел к колодцу, хотя воды в нем нет. Сейчас нужно побыстрее развести костер.

— Здесь есть львы?

— Если нет следов антилоп, то беспокоиться нечего, но, к сожалению, я видел вон там следы трех антилоп.

— Тогда нужно набрать дров. Скоро уже стемнеет.

— Да, конечно.

Я направился к деревьям, надеясь найти под ними сухих веток, но тщетно. Не было ничего подходящего для растопки и среди камней. Всякий раз я ошибочно принимал за деревяшку камень или комок глины.

Я с удивлением заметил, что старик все время что-то подбирает с земли. Я подошел к нему.

— Что вы поднимаете? — спросил я. — Я ничего не нахожу.

Старик разжал ладонь. На ней лежало несколько щепочек.

— Вот это и нужно искать?

— Если повезет, иногда можно найти и побольше. Я не подумал о том, что здесь давно не останавливался караван.

Через час у нас было четыре горсти щепок и пять маленьких веточек.

— Это уже кое-что, — сказал старик. — Костер будет маленький, но это ничего. Главное, чтобы хоть сколько-то, дымил. Звери очень далеко чувствуют дым. Если бы они увидели, что нас всего двое и что у нас нет оружия, они бы осмелели. Но, издалека почуяв дым, они примут нас за караван и поостерегутся подходить, опасаясь ружей.

Он засмеялся, и по лицу его разбежались морщины. В песке я увидел паспорт, который мне дали полицейские. Я поднял его и еще раз прочел на нем чужое имя.

«Зачем они делают это? — беспомощно подумал я. — Зачем они дали мне другое имя?»

Вечером, когда мы сидели напротив друг друга в темно-синих сумерках возле костра, от которого поднимался столб дыма, я заметил, что старик пристально смотрит на меня.

— Вам страшно? — мягко спросил он.

— Да.

— Потому что вы один?

— Да.

Старик кивнул. Потом сказал:

— Иногда кажется, что боишься потому, что находишься не там, где ты должен быть, но дело не в этом. Страшнее всего одиночество.

Ночь была холодная. Старик обхватил колени руками и тесно прижал их к груди. Я попробовал тоже так сесть, но мне мешала боль в спине.

— Зачем они отвезли вас в пустыню, отец?

Глаза старика налились слезами.

— Не рассказывайте, если вам это причиняет страдания, — поспешно остановил я его.

— Сперва меня посадили в тюрьму, — начал старик, — а потом отвезли в пустыню, видно, не знали, что со мной делать.

— В чем они вас обвинили?

— Это было очень давно. Так давно, что иногда кажется, будто это привиделось мне во сне.

— Вы работали на ферме?

— Да.

— Вас посадил в тюрьму хозяин фермы?

— Да.

— Почему?

— Его сын изнасиловал мою жену.

— О, простите… Я не хотел…

— Не важно.

— Вы…

— Я избил его. За это меня посадили в тюрьму. Потом, лет через пять, меня перевели в другую, а еще через несколько лет в третью. Там тюремный пастор взял меня к себе слугой, научил читать и писать. Он о многом мое рассказывал и давал читать книги. Но потом меня опять перевели в другое место. Однако через некоторое время в тюрьму стали привозить по стольку арестантов, что в камерах на четверых сидело по двадцать человек. И тогда меня и еще нескольких заключенных увезли в лагерь, а с наступлением холодов всех, кто был там, стали группами куда-то отправлять. Дошла очередь и до меня. Вместе с тремя другими заключенными меня посадили в машину и повезли, высаживая по одному с интервалами в полдня. Потом, сколько я ни искал, я так и не нашел своих товарищей. В пустыне нет надежды встретить друг друга.

— Как давно это было?

Во взгляде его снова появилось какое-то странное смущение.

— По-моему, лет тридцать назад.

— Тридцать? О боже… Вы пытались выйти отсюда?

— Отсюда нельзя уйти. Ни один караван не возьмет вас с собой. Если купец это сделает, у него отберут документы. Я не знаю, что это за документы, но говорят, что без них в пустыне не разрешается вести торговлю, и все караванщики очень боятся этого. А тайно взять кого-нибудь невозможно, ведь караваны ночуют в оазисах или у колодцев, которые охраняются специальной полицией.

— Сколько лет вы пробыли в тюрьмах, до того как вас отвезли сюда?

— Лет пятнадцать, я думаю.

— Вы когда-нибудь видели свою семью?

Глаза старика стали влажными.

— Нет, — сказал он.

— У вас, наверно, были дети?

— Трое.

— О боже…