Ангел Западного окна - Густав Майринк

— Ну и оставайся, трусливая каналья, пока не сгинешь здесь! Сам потом, мышкой, прибежишь на запах жаркого. Что-что, а жаркое мы готовить умеем, и ты это знаешь, мой отважный мышонок! Так что милости просим, приходи за наконечником Хоэла Дата, кинжалом, своей игрушечной мизерикордией, малютка Ди!

— Наконечник при нем!

— Где?..

Похоже, только сейчас кинжал в правой руке Джона Ди открылся для глаза мясника. Как ястреб бросается он на него.

Отчетливо видно, как пальцы трупа ещё сильнее стискивают рукоятку.

Звериный рык мёртвой хваткой вцепившегося в свою добычу бульдога…

Белоснежный адепт слегка разворачивает грудь в направлении восходящего солнца — луч, отраженный золотым шитьём розы, падает на Бартлета Грина, и световые волны смывают его…

Снова появляются четверо в капуцинах. Они поднимают тело и бережно перекладывают в металлический крест саркофага. Адепт взмахивает рукой, подавая знак носильщикам, и, направляется к восточной стене… Его фигура становится прозрачной, превращается в кристаллически чёткий сгусток света; так и уходит эта призрачная траурная процессия — прямо сквозь толстую стену лаборатории, навстречу восходящему светилу…

Какой-то сад… Меж высоких кипарисов, могучих дубов и тисов видны полуразрушенные замковые бастионы. Но разве это Мортлейкский парк? Да, конечно, скорбный силуэт закопченных развалин чем-то напоминает родовое гнездо Ди, но эти цветущие клумбы, пышные заросли кустарника, пламенеющие розы… Да и башни, зубчатые стены укреплений… По сравнению с Мортлейком они, пожалуй, слишком суровы и неприступны. В проломе стены открывается простершаяся внизу зелёная долина, вьётся серебряная лента какой-то реки… Клумба в замковом саду. Здесь и выкопана могила. Матовый крест саркофага опускается в землю.

Пока иссиня-чёрные могильщики засыпают могилу, адепт, склонившись, производит какие-то странные манипуляции. Подобно заботливому садовнику, обходит кусты роз, что-то подрезая, подвязывая, поливая, окучивая — спокойно, неторопливо, обстоятельно, словно ради этого и явился сюда, а о печальной церемонии уж и думать забыл.

На месте могилы высится холмик с подвязанным к свежеоструганному колышку кустиком роз. Таинственные капуцины исчезли. Гарднер, потусторонний лаборант, подходит к необычайно пышному кусту — кроваво-алые цветы пламенеют на нём с поистине королевским достоинством, — срезает сильный юный побег и искусной рукой прививает этот черенок одинокому кустику на могиле…

«Мое искусство — окулировка», — меня вдруг как прострелило. Вопрос так и вертится у меня на языке. Я уже открываю рот, и в этот миг адепт поворачивается вполоборота в мою сторону: это Теодор Гертнер, мой утонувший в Тихом океане друг…

Чёрный кристалл выпал из моих бессильно разжавшихся пальцев. Череп раскалывался от дикой головной боли. И я вдруг понял, что сейчас в последний раз вернулся из магического путешествия, так как угольный «глазок» уже никогда больше не пропустит меня через своё игольное ушко в потусторонние лабиринты. Во мне произошла какая-то перемена, в этом я не сомневался, но в чём она состоит?.. Сформулировать точно я бы не смог, хотя… «Я стал наследником Джона Ди в полном смысле этого слова, я унаследовал, вобрал в себя всё его существо. Я сплавился с ним, слился, сросся воедино; отныне он исчез, растворился во мне. Он — это я, и я — это он во веки веков» — вот, пожалуй, предельно точная характеристика происшедшей со иной метаморфозы.

Я распахнул окно, из ониксовой чаши тянуло невыносимым зловонием. Как из разверстой могилы…

Едва я немного продышался и проветрил кабинет — чашу пришлось выставить наружу, — заявился Липотин.

Его чуткие ноздри сразу настороженно дрогнули. Однако старый антиквар спрашивать ничего не стал.

Приветствие его показалось мне слишком громким и неестественно бодрым, весь он был какой-то не такой… Куда делась его барственная ленца?.. Свеча на ветру — вот самое верное определение его нервозного поведения, резких дерганых движений… Он то и дело закатывался беспричинным хохотом, говорил через каждое слово «да, да» и непрерывно менял позу. Сколько было произведено им ненужных, совершенно лишних движений, пока он наконец не уселся, закинув ногу на ногу, и судорожно закурил сигарету.

— Я, разумеется, по поручению.

— Позвольте узнать, чьи интересы вы представляете? — осведомился я с преувеличенной вежливостью.

Он церемонно склонил голову:

— Разумеется, интересы княгини, почтеннейший. Да, да, интересы… моей покровительницы.

Невольно я впал в тот нелепо напыщенный высокий штиль, тон которого задал Липотин, так что наш разговор больше походил на беседу двух театральных дипломатов.

— Итак, чем обязан?

— На меня возложена миссия выкупить у вас, если, конечно, возможно… этот… ну скажем, стилет. Вы позволите? — Цепкие пальцы впились в кинжал, который лежал на письменном столе, и он с умным видом беспристрастного эксперта принялся с подчеркнутой обстоятельностью его рассматривать. — Неплохо, неплохо… Однако изъяны есть… Они просто бросаются в глаза!.. Нет, вы только посмотрите, какая дилетантская работа! Штукарство!

— Совершенно с вами согласен, эта вещь особой коллекционной ценности не представляет, — подхватил я.

В глазах Липотина метнулся такой панический страх, что я невольно замолчал — очень уж, видно, опасался он, как бы сгоряча у меня не вырвалось последнее «нет». Потом, успокоенный, вальяжно развалился в кресле — с трудом, но ему всё же удалось попасть в свой обычный тон:

— Говоря откровенно, я мог бы легко выторговать у вас игрушку. Э-ле-мен-тарно! И в этом я нисколько не сомневаюсь: конечно, вы знаете толк в предметах искусства, но оружие — не ваш профиль. Другое дело княгиня. Нет, вы только подумайте: она уверена… разумеется, эту её уверенность я не разделяю… она уверена…

— …что это тот самый, без вести пропавший экспонат из коллекции её отца, — закончил я холодно.

— В самую точку!.. Угадали!.. — Липотин вскочил, всем своим видом изображая крайнее изумление стольнеобычайной проницательностью.

— Кстати, что касается меня, то я полностью разделяю мнение княгини! — добавил я.

Липотин удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

— Вот как? Ну, в таком случае лучшего и желать нечего. — Судя по выражению его лица, сделка уже состоялась.

— Именно поэтому кинжал мне бесконечно дорог, — хладнокровно смахнул я хитроумный карточный домик липотинской дипломатии.

— Понимаем, — с вертлявой угодливостью, словно какой-нибудь приказчик, подхватил старый интриган. — Свою выгоду тоже соблюсти надо. Понимаем, очень понимаем!

В данной ситуации я не счел нужным придавать значение этому намёку, который в известном смысле можно было бы счесть и оскорбительным, бросил лишь:

— Ни в какие торги я вступать не намерен.