Ангел Западного окна - Густав Майринк

— Не переоценивайте себя, почтеннейший! Всегда, с сотворения мира, поле боя оставалось за женской половиной рода человеческого.

— На каких скрижалях записано это?

— Будь это иначе, мир сей давным-давно перестал бы существовать.

— Какое мне дело до мира! Или я не рыцарь копья?

— Но тот, кто покорил копьё, отверг лишь половину мира; ваша фатальная ошибка, дорогой друг, состоит в следующем: половина мира — это всегда весь мир, если его думают завоевать вполсилы, вполволи.

— Что вы знаете о моей воле?

— Много, очень много, почтеннейший. Или вы не видели Исаис Понтийскую?

Взгляд русского с такой насмешливой уверенностью подкарауливал меня, что на моём лице сразу проступил предательский румянец. Укрыться от этой едкой иронии было некуда, по крайней мере мне, так, как я внезапно с какой-то роковой неизбежностью понял: Липотин читает мои мысли. А что, если он перелистывал моё сознание и во время нашего совместного пребывания у княгини или по пути в Эльзбетштейн? Вид у меня, наверное, был как у напроказившего школьника.

— Не правда ли? — хохотнул Липотин с интимно-грубоватой благосклонностью домашнего врача. Я пристыженно отвернулся и покраснел уже до ушей.

— Этого ещё никто не избегнул, мой друг, — продолжал Липотин каким-то странным монотонным полушепотом, словно засыпая, — тут малой кровью не отделаешься. Сокровенное имеет обыкновение кутаться в покровы тайны. Женщина — вездесущая, всепроникающая реальность этого мира — обнаженной пылает у нас в крови, и где бы мы с ней ни сошлись один на один в страшном поединке, первое, что мы делаем, — это раздеваем её, в воображении или на самом деле, уж кто как умеет. На приступ идут с обнаженным клинком, другого способа победить сей мир нет.

Я попробовал уклониться:

— Вы много знаете, Липотин!

— Очень много. Что есть, то есть! Даже слишком, — ответил он по-прежнему как во сне.

Ощущая потребность стряхнуть с себя тот внутренний гнет, который словно навязывали мне липотинские речи, я не выдержал и громко сказал:

— Вы думаете, Липотин, я отвергаю княгиню. Нет, мне только хочется её понять, понять до конца, вам ясно? Прочесть, вникнуть, так сказать, в её содержание, познать… И если уж продолжать в неумолимо прямом библейском стиле: я хочу с ней разделаться — разделаться и покончить!

— Почтеннейший, — вздрогнул, словно приходя в себя, Липотин и, поспешно раздавив догоревшую до мундштука сигарету, захлопал глазами, как старый попугай, — вы всё же недооцениваете эту женщину. Даже если она выступает под маской черкесской княгини! Не хотел… ох, не хотел бы я оказаться в вашей шкуре. — И, смахнув с губ табачные крошки, с видом Хадира, вечного скитальца, отрясающего прах земной, он внезапно выпалил: — Кстати, если вы с ней действительно «разделаетесь», то не льстите себя надеждой, что тем самым отделаетесь от неё — вы лишь сместите место вашего поединка в те зыбкие пространства, где преимущество будет не на вашей стороне, ибо оступиться там из-за плохой видимости во сто крат проще, чем на земле. Кроме того, здесь вы встанете как ни в чем не бывало и пойдете дальше, но горе тому, кто оступится «там»!

— Липотин! — вскричал я вне себя от нетерпения, так как нервы мои стали сдавать. — Липотин, заклинаю вас, если уж вы в самом деле готовы служить мне: где он, истинный путь к победе?

— Существует лишь один-единственный путь.

Тут только я заметил, что голос Липотина снова приобрёл ту характерную сомнамбулическую монотонность, которую уже неоднократно ловил мой слух. Похоже, Липотин действительно превратился в моего медиума, который безвольно выполняет мои приказы, как… как…

Да, да, как Яна, которая с тем же отсутствующим выражением глаз отвечала на мои вопросы, когда я с каким-то мне самому непонятным напором начинал «допрашивать» её! Сконцентрировав волю, я твёрдо погрузил свой взгляд между бровей русского:

— Как мне найти путь? Я…

Откинувшись назад, побелев как мел, Липотин прошептал:

— Путь… пролагает… женщина. Лишь женщина… победит… нашу госпожу Исаис… в тех, кто… особенно… дорог… богине… чёрной… любви…

Я разочарованно выдохнул:

— Женщина?

— Женщина, заслужившая… обнаженный кинжал.

Озадаченный тёмным смыслом его слов, я всего на миг ослабил контроль. Гримасничая, с блуждающим взором, по-стариковски приборматывая что-то невразумительное, Липотин отчаянно барахтался, пытаясь вернуться в сознание.

Едва он овладел собой, как в прихожей раздался звонок, и в дверях возникла Яна, за ней маячила высокая, как фонарный столб, фигура моего кузена Роджера… разумеется, я имею в виду шофёра княгини. Мне показалось странным, что Яна была уже полностью одета для прогулки. Освобождая проход шоферу, она вошла в кабинет, и тот, едва не задевая головой притолоку, передал привет и приглашение от своей ждущей внизу в машине госпожи повторить совместную поездку в Эльзбетштейн.

Яна, не дав мне и рта раскрыть, заверила, что с удовольствием принимает приглашение и что нам с Липотиным тоже не следует обижать княгиню отказом, тем более что погода сегодня на редкость хороша. Ну что тут было возразить?

С появлением зловещего шофера холодная волна прокатилась по моему телу; смутные подозрения, летучие и неопределенные, они тем не менее тяжким гнетом легли на мою душу. Сам не знаю почему, я взял Яну за руку, язык медленно и неповоротливо ворочался у меня во рту:

— Яна, если ты не по своей воле…

Крепко сжав мои пальцы, она прервала меня, её лицо осветилось каким-то внутренним светом:

— Я дала согласие по своей воле!

Прозвучало это подобно некоему роковому уговору, смысл которого ускользал от моего понимания. Яна быстро подошла к письменному столу и, схватив заветный кинжал, не говоря ни слова, сунула в сумочку. Молча следил я за ней. Наконец, стряхнув оцепенение, выдавил из себя:

— Зачем это, Яна? Что ты хочешь делать с оружием?

— Подарить княгине! Я так решила.

— К… княгине?

Яна по-детски рассмеялась:

— Долго мы ещё будем испытывать терпение любезной повелительницы машины?

Липотин молча стоял, вцепившись в спинку своего кресла, и взгляд его почему-то сразу потухших глаз затравленно блуждал между мной и Яной. Время от времени он в каком-то тоскливом замешательстве обреченно поводил головой.

Вот и всё. Практически больше ничего и не было сказано. Мы подхватили плащи и шляпы и направились к выходу; я шёл, безо всяких на то причин ощущая в душе гнетущую скованность, мне кажется, даже в движениях моих появилось что-то шарнирное, неестественное…

Спустились вниз, перед нами гибко и бесшумно скользил высоченный шофер.