Прусская невеста - Юрий Васильевич Буйда

За заборами собирались любопытные.

– Увозить его надо, – просипел Ноздринов. – Машину надо.

– Подводу возьмем, – сказал Миколайчук. – Где ж мы машину сейчас найдем? А подвода есть, Сашка только что на склад поехал.

Белобрысый Сашка был конюхом, возчиком, экспедитором и грузчиком, доставлявшим товары в магазины со склада горторга. Склад, располагавшийся в кирхе, находился неподалеку – напротив Лешиного дома.

Ноздринов кивнул.

– Пойду, – сказал Леша. – Поищу Жогло этого, может, он что знает.

– Он вчера из гостиницы выписался, – сказала из-за забора Буяниха. – Оба выписались. У них сегодня поезд.

– Московский? – спросил Ноздринов.

– Китайский, – ответила Буяниха. – Семичасовой.

Леша посмотрел на часы – восемь. Значит, у них в запасе одиннадцать часов. Обычно в день отъезда командиры устраивали отвальную на фабрике или в Красной столовой.

– Сбегай-ка ты, Петька, к Светке, – сказал Леша, не глядя на Рыбакова. – Может, он у нее там? Или у Шарманки.

– Она мне жена, что ли? – Петька отвел взгляд. – Она мне даже не баба. Она мне нет никто.

Леша покраснел: в городке знали, что он захаживал и к Светке Чесотке, и к Шарманке, которые были известны своей безотказностью.

– Ты почему тут мне стоишь на хер руки в брюки, а? – Ноздринов побагровел. – Тебе что старший по званию сказал, а? Он тебе сказал говно есть, что ли? Он тебе сказал дело делать!

Петька смутился, цыкнул слюной и ушел.

– Ты с ними построже, Алексей, – одышливо проговорил Ноздринов, вытирая лицо платком. – Особенно с Петькой. Его каждый день надо пидорасить, не то совсем парень оцыганится…

Начальник милиции никак не мог смириться с тем, что его подчиненный женился на цыганке.

– Ладно, – сказал Леша. – Ты бы поаккуратней, Николай Филиппыч, с твоим-то давлением…

– Ничего. – Ноздринов усмехнулся. – Вот понесут вперед медалями – и давление успокоится.

Леша знал, что Ноздринов уже расписал свои похороны: кто понесет перед гробом его фронтовые награды на бархатной подушечке, кто – венки, кто скажет речь, а кому на поминках не наливать ни под каким видом.

– Как там Катя-то? – спросил Леша, чтобы сменить тему.

Катя, старшая дочь Ноздринова, со дня на день должна была разродиться первенцем.

– Не родила пока, – ответил Ноздринов, глядя на мертвеца. – А ботинки у него хорошие. Такие ботинки хоронить жалко… кожа-то какая – чистое масло, а не кожа…

Леша объехал на мотоцикле городок, но ни на фабрике, ни в Красной столовой Жогло не нашел. Никто не знал, где этот грек. Утром он побывал на фабрике, отметил командировку и исчез, оставив в раздевалке две бутылки водки – прощальный подарок дружкам из электроцеха.

Вернувшийся Петька Рыбаков сказал, что Жогло нет и не было ни у Светки Чесотки, ни у Шарманки.

– Надо на вокзал ехать, – сказал Леша. – Жогло билет не сдавал.

– А почему ты с утра в телогрейке болтаешься? – строго спросил Ноздринов. – Ты офицер или ты мне тут лилипут из цирка? Здесь у нас милиция на хер, а не бордель, чтоб в телогрейках тут бегать. Тебе что, закон жизни не писан? Поезжай домой, переоденься. Чтоб как полагается у меня. Понял?

– Так точно, Николай Филиппыч, – ответил Леша.

– И возьми с собой кого-нибудь… Сырцова возьми – он трех медведей стоит…

– Это ты там, Леша? – крикнула из спальни старуха Латышева. – А это я тут!..

Леша открыл дверь. Старуха стояла на коленях перед комодом. Леонтьев попросил ее разобрать вещи покойной жены, и старуха второй день перерывала шкафы и комоды.

– Ася тебе обед сготовила, – сказала старуха не оборачиваясь. – И трусы эти я возьму… шелковые… чего ж не взять?

– А где сама?

– Ася-то? Да ушла. Так я возьму трусы? И эти. Из двоих трусов сошьем двое блузок… рукава пришьем и сошьем…

– Бери что хочешь. На чердаке сундук, посмотри, там, кажется, тоже есть что-то женское…

– Леша, сынок… – Старуха повернулась к нему: – Ну давай я тут хоть обои обдеру…

– Не надо – я сам. Потом…

Старуха Латышева, жившая наверху, Ольга Гофман и ее дочь Ася, которые обитали в доме по соседству, помогали Леонтьеву ухаживать за его парализованной женой Верочкой, готовили еду, стирали белье. В доме постоянно пахло лизолом и нашатырным спиртом. После похорон Верочки прошло больше недели, а Леша все никак не мог решиться отремонтировать комнату, где почти шестнадцать лет умирала его жена.

Они поженились весной 1941 года, и когда Леша уходил на фронт, Верочка была уже беременна. Он воевал на Кавказе, под Сталинградом, на Курской дуге, в Белоруссии и Восточной Пруссии. А Верочка осталась в деревне на оккупированной территории. Однажды, спасаясь от немцев и латышей, пришедших жечь деревню, она бежала в лес к партизанам и в суматохе потеряла сынишку. Каратели стреляли вслед беглецам, вокруг рвались мины, люди падали, кричали, бежали не разбирая дороги. Контуженная Верочка пришла в себя в партизанском госпитале и узнала, что сына ее не нашли. Никто не знал, остался ли он в живых, погиб ли. Через два года Верочка поселилась в землянке на окраине сожженной деревни. Поиски ребенка оказались безуспешными. Вернувшийся домой Леша нашел жену поседевшей и молчаливой. Она никого не узнавала. Спустя несколько месяцев, устав мыкаться по землянкам, супруги перебрались в Восточную Пруссию. А через год Верочка слегла и больше никогда не поднималась. «Это душевная болезнь, Леша, – сказал доктор Шеберстов. – Помрачение ума». Вскоре у Верочки начались проблемы с сердцем и почками, и врачи не могли ничем помочь.

Леша перекусил, побрился, надел милицейский мундир с погонами, повернулся к зеркалу боком, втянул живот. Вздохнул, надел фуражку.

– Надежда Сергеевна! – крикнул он, поправляя фуражку перед зеркалом. – Теть Надь!

– Аиньки? – Старуха вошла в кухню, прижимая к животу ворох тряпья.

– Ты что такое тюрьма знаешь? – Леша наклонился к зеркалу и нахмурился: кажется, на носу намечался прыщик. – Знаешь или нет?

– Да скажу я ему, Леша, скажу!

– Вот и скажи. – Он выпрямился. – Самогоноварение – дело подсудное, статейное, а сын у тебя один…

– Дурак он, Леша, – вздохнула старуха. – Сорок лет, а ума нет. – Помялась, понизила голос: – Я ему тут жену присмотрела… хорошая женщина…

– С детьми?

– А что дети? У него у самого двое.

– Кто такая?

– Люся Касатонова.

– Которая за китайцем была?

– За киргизом, Леша.

– Люся – женщина самостоятельная, теть Надь…

– А я с ней поговорила… она ничего…

– Ничего – пойдет или ничего – не пойдет?

– Да, говорит, почему бы и не пойти? Можно, говорит, и за Андрея.

– Так и сказала?

– Ну, говорит, пальто мне справите – пойду. Габардиновое.

– Габардиновое!

– А что поделаешь, Леша? Справлю. Сын все-таки.

– Сын… – Леша вздохнул. – Ладно, Надежда Сергеевна, пора