Прусская невеста - Юрий Васильевич Буйда

– Шуба… – Старуха вздохнула. – Она что – Ленин, что ли, чтобы шубу требовать?

Оба имели в виду одну и ту же шубу, единственную.

Напротив Лешиного дома в бывшей кирхе располагались склады горторга и промтоварный магазин. Главным товаром в магазине была шуба за тысячу сто рублей новыми. Эта шуба была мечтой всех женщин. Они приходили в магазин, чтобы просто ею полюбоваться. Всем хотелось подержать вещь в руках, примерить, повздыхать, поговорить о прекрасной шубе, позлиться на безденежье, позавидовать счастливчикам, которые могут позволить себе такую покупку. Ну, может, директор бумажной фабрики. Или генерал – командир ракетной бригады, размещавшейся на окраине городка. Или китобой Чижов, который любил рассказывать о том, как по возвращении из десятимесячного плавания прикуривал от четвертной за столиком в калининградском ресторане «Чайка». Этот Чижов купил «Волгу» и по воскресеньям катал на ней по очереди соседей. А кому еще по карману такое чудо – горностаевая шуба? И сколько ж на нее надо копить, если у тебя трое детей-школьников? А если еще и муж пьет? А если и поросята, которых надеялась продать с выгодой, только дрищут и дохнут? Отчаянная Ленка Уразова, сушильщица с бумфабрики, однажды не выдержала и при свидетелях от всего сердца плюнула на эту шубу: «Пусть ее Гитлер носит – нам такое все равно не по зубам!»

В зале ожидания железнодорожного вокзала было пусто.

Кассирша – костлявая Конституция Константиновна, тетя Костя, – сказала, что Жогло тут не объявлялся и билет не сдавал.

Леша заглянул в туалет – никого.

У водонапорной башни в конце перрона покуривал младший сержант Сырцов Три Медведя.

– До поезда семь минут, – сказал Леша. – Стоянка две минуты.

– А если он на автобусе уехал? – Сырцов отшвырнул окурок. – Или на попутке?

– Если – в кресле, – сказал сурово Леонтьев, – а мы с тобой на стуле. Ты стой здесь, а я к хвосту пройду.

– Чует мое сердце, что не был Петька сегодня у Чесотки, – сказал Сырцов. – И к Шарманке не ходил. Потому что если он к ним пойдет, а баба его про это узнает, то она ему яйца пообрывает – как вишни с веточки…

– Поезд, – сказал Леонтьев. – Смотри у меня тут.

И побежал по перрону к вокзалу.

Поезд простоял две минуты и ушел, а Жогло так и не объявился.

– Может, запил? – сказал Леша.

– А может, и его убили? – предположил Сырцов. – Билет до Москвы – девятнадцать рупчиков новыми, живые люди такими деньгами не бросаются…

– Это купе девятнадцать, – сказал Леша. – Плацкарт дешевле. Давай-ка все же прокатимся к Светке.

Светка Чесотка занимала половину домика возле мукомольного завода. В двадцать шесть лет эта бойкая рыжая бабенка лишилась мужа – его посадили на пятнадцать лет за убийство Виктора Гофмана. Ее адрес знали все «командиры» и холостые офицеры из частей, расквартированных в городке и окрестностях, а языка ее побаивались даже такие известные городские крикуньи, как Буяниха и Машка Геббельс. Зато овощи в ее огороде были отменные: морковь, которую выращивала Светка, женщины стеснялись брать в руки при свидетелях. Иногда на пару с соседкой и подружкой – безалаберной Шарманкой – Светка развлекалась стрельбой по каштану, который рос напротив ее дома. В громадной кроне этого каштана жили сотни ворон, и от грохота выстрела они с оглушительным криком поднимались в небо, опорожняя при этом желудки. Завидев какого-нибудь своего врага из числа прежних ухажеров, Светка заряжала двустволку, оставшуюся от мужа, и ждала у открытого окна, когда тот окажется под кроной каштана, чтобы обрушить на мерзавца водопад птичьего дерьма.

Леша остановил мотоцикл подальше от каштана.

Крашеные окна Чесотки и некрашеные окна Шарманки были распахнуты настежь, слышно было, как заевшая игла подпрыгивает на патефонной пластинке.

– Не нравится мне это, – сказал Леонтьев. – Что думаешь, Сырцов?

Сырцов пожал плечами.

Они двинулись к дому, но не успели сделать и пяти шагов, как навстречу из двери вылетел толстяк Жогло – голый, босой, всклокоченный, с ружьем в руках.

– Брось оружие! – закричал Леша, хватаясь за кобуру и приседая. – Брось, кому говорю!

Жогло вскинул двустволку, но Сырцов оказался проворнее – он выстрелил первым. Жогло упал, забился на земле. Леонтьев подбежал к нему, схватил за плечи, перевернул – лицо Жогло превратилось в кровавую маску.

– Дядя Леша! – закричала Светка, высунувшаяся из окна. – Дядя Леша, миленький, он Катьку убил! Катьку-у!..

Леша обернулся. Сырцов никак не мог попасть пистолетом в кобуру – руки дрожали.

– Вези его в больницу, – приказал Леша. – Вот херня-то… Сырцов! Кому говорю! Вези его в больницу! Ну же!

Сырцов наконец засунул пистолет в кобуру и бросился к Жогло.

Растрепанная и дрожащая Светка встретила Леонтьева в маленькой прихожей. Она крепко обняла Лешу. Изо рта у нее текло – она не могла говорить.

Шарманка сидела в кухне, уронив разбитую голову в лужу крови, расплывшуюся на столе. Ее волосы, куски хлеба, ложки, тарелки, соль в чайной чашке – все было в крови. На полу валялся топор со стальной рифленой ручкой.

Леша снял с гвоздика полотенце, завернул в него топор.

Чесотка сидела на корточках, прислонившись лбом к стене, и по-прежнему вся дрожала.

– Эх, Светка, – сказал Леша, – Светка ты Светка…

Вечером в Красной столовой начальника милиции капитана Ноздринова поздравляли с рождением внука.

– Три килограмма сто граммов, – с умилением повторял Ноздринов. – Ну девка! Ну молодец!

– А я сразу понял, что это Жогло, – сказал Петька Рыбаков. – У него на правой руке все пальцы одинаковые…

– Как это – одинаковые? – спросил Сырцов, пережевывая котлету.

– Одной длины, – пояснил Петька. – Я как увидел, так и понял. Ну, думаю, этот мужик что-нибудь да натворит…

– Как назвать-то решили? – громко спросил солидный Миколайчук.

– Пацана-то? – Ноздринов махнул рукой. – Да пусть сами решают!

– Не, имя – это важное дело, – возразил Миколайчук. – У нас вот тетку одну в деревне назвали Революцией, так ее и убили…

– Как это убили? – спросил Леонтьев.

– Муж застал с хахалем – и убил.

– А революция тут при чем?

– Убили ж!

– Пусть хоть Димкой назовут, – продолжал Ноздринов. – Хоть Иваном…

– Иванами сейчас не называют, – сказал Петька. – Бабам Иваны не нравятся.

– А кто им нравится? – Миколайчук нахмурился. – Ты баб больше слушай, они тебе наговорят…

– Им Сергеи нравятся, – гнул свое Петька. – Владимиры и Сергеи.

– Георгий, – сказал Сырцов, вытирая рот рукой. – Георгий – вот это имя.

– Георгий? – наклонился к нему Ноздринов. – Как