Том 2. Проза - Анри Гиршевич Волохонский

Там жил когда-то матрос

С женой — продавщицей роз

Бежит волна за волной

Спит тихо берег пустой

Лишь кто-то плачет о том

Что в море Том…

Имеется в виду матрос по имени Том, о котором плачет его торгующая розами жена. Между прочим, эта рифма (матрос — продавщицей роз) свидетельствует о незаурядном поэтическом опыте автора текста, что позволяет поставить вопрос, кто же он такой. Я думаю, не Вера ли Инбер? Ее называют сочинителем песни о драке в Кейптаунском порту, где

С какао на борту

«Жаннета» тировала такелаж…

Слово «тировать» означает «смолить». «Тировала такелаж» (бегучий) значит «смолила снасти». На борту у «Жаннеты» вполне мог быть груз бобов какаового дерева. Другие существующие варианты (например, «с пробоиной в борту» и «поправляла такелаж») следует считать порчей текста. С такими знаниями о практике морского дела Вера Инбер вполне могла быть автором и песни про Донегал.

Есть еще морская песня попроще. Тут та же рифма:

Чайный домик словно бонбоньерка

С палисадником японских роз

С английской военной канонерки

Как-то раз забрел туда матрос…

История кончается немного грустно:

Канонерка выбросила флаг

На прощанье плакала японка

Но чему-то рад был наш моряк

Другая морская песня касается города Ревель, ныне Таллин:

В далеком Ревеле погасли фонари

А в шумном баре зажглись огни

Играет джаз-банд, поет цыганка

И все танцуют модный шимми и фокстрот

Один лишь мальчик в углу сидит

Его Жаннета с другим кутит

Она приветлива и с ним кокетлива

А он сидит один в углу и все молчит

Зовет Жаннету он на фокстрот

Жаннета ручку ему дает…

Мой милый мальчик…

Ведь в шумном баре нельзя любить

Ведь там где женщины и где вино

Любовь забыта уж давно!

Неужели опять Вера Инбер?

У отца был голос, баритон. У его матери, моей бабушки, тоже была склонность к пению. «Она была загубленный талант» — так он говорил и воспроизводил частицы ее репертуара:

Лелечка цветик сорвет

Нежно головку наклонит

…

Он поплывет, не утонет…

Дитя я на руки брал

В глазки смотрел голубые

И целовал, целовал

Бледные щечки худые…

Оказалось, что это взято из стихотворения А. Н. Апухтина «Сумасшедший», которое я обнаружил в книге «Песни и романсы русских поэтов» (1963, стр. 729). Только там не Лелечка, а Олечка. Теряющий рассудок герой вспоминает, как он брал свою дочь на руки:

Олечка бросит цветок

В реку, головку наклонит…

«Папа, — кричит, — василек

Мой поплывет, не утонет?!»

Я ее на руки брал,

В глазки смотрел голубые,

Ножки ее целовал,

Бледные ножки, худые.

Но довольно забавным оказался вариант, который переписал для меня Лев Шаев:

Он ее на руки брал,

В глазки смотрел голубые

И без конца целовал

В бледные щечки худые.

Оля, ты любишь меня?

Оля смеясь отвечала:

Нет, не люблю я тебя,

Быть я твоей не мечтала.

Милый тут вынул кинжал,

Низко над Олей склонился… —

и так далее. Таким вот образом изыск высокой поэзии преобразовался в нечто довольно обыкновенное.

Весьма извращенная и ранее, к середине тридцатых годов песенная традиция стала выделывать совершенно невероятные зигзаги. В покое сохранилась только линия детских песен, которые по-прежнему переписывались движениями руки из тетрадки в тетрадку, и очень вялая и часто терроризируемая преемственность романсов. С другими песнями происходили разные странные случаи. Так, перевод М. Светлова немецкой революционной песни «Маленький барабанщик» превратился в авторское сочинение. И понятно: отношения с Германией были достаточно сложные, но все же при чем тут революционная песня?

Или вот вопрос: почему слова в песне

Нам разум дал стальные руки — крылья

А вместо сердца пламенный мотор… —

(перепечатано в книге «Милые сердцу песни России», 1996, стр. 399) поются на мотив германского гимна военно-воздушных сил? Или, напротив, нацистский гимн заимствовал в наших краях свою мелодию?

А в песне «В далекий край товарищ улетает…» (там же, стр. 422, или в брошюре «Широка страна моя родная», 1952, стр. 55) — в третьей строке скрыт дозволенный секрет:

Любимый город в синей дымке тает…

Слова «дымке тает» следовало вроде бы прочитать, но не вслух, а про себя, как «дым Китая», потому что товарищ улетал именно туда, в Китай, но громко сообщать об этом не стоило. Кажется, автор текста вменял это достижение себе в особую заслугу.

Или в песне про озеро Хасан, где про бой с японцами говорится:

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки, —

хотя пойди теперь разберись, кто там на самом деле перешел границу у реки. Но зато когда тоже уже давно вышло противоречие с Китаем, самураи не годились, и стали петь:

В эту ночь решила вражья стая, —

что дает замечательную рифму к первой строке:

На границе ночь и тьма густая, —

а это заставляет задуматься, не была ли «вражья стая» исходным вариантом, который потом заменили на «самураев». И если оно так и было, то ведь, значит, она все время существовала в удвоенном виде, эта песня «Три танкиста, три веселых друга», воспроизведенная в той же книге «Милые сердцу песни России» на стр. 470? Короче говоря:

Пусть ярость благородная

Вскипает как волна, —

о чем пела колонна солдат, отбивая ритм сапогами по синему диабазу на Разъезжей улице в сторону Ямского рынка, а один маленький солдатик все немного от них отставал. Так начиналась война.

Война начиналась так. Мы с мамой вышли на другую сторону Разъезжей, на четную, шли от Загородного в сторону нашего дома. И вдруг раздался