Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Ужасно!.. На таком близком расстоянии… пять пуль – и ни царапины…

– Одна, впрочем, как говорят, нашлась в подкладке пальто.

Александра Павловна крестилась.

– Чудо Божие, чудо!.. Как зато и молились за него у нас сегодня, Гриша! Старики, молодые, дети, все плакало…

– Vous l’avez vu4? – с жадным любопытством в глазах и голосе допытывался Blanchard.

– Qui5?

– L’assassin… Le prestoupnik? – счел он нужным перевести по-русски.

– Потом, потом! – прервал хозяин дома. – Дайте ему прежде всего привести себя в порядок и напойте чаем, a там милости просим ко мне.

Через полчаса приезжий, умытый и переодетый, сидел на диване подле хозяйки в кабинете ее мужа, куда собрались все обитатели дома внимать вестям о страшном событии, привезенным им из Петербурга. Он передавал их взволнованным голосом, еще весь под впечатлением виденного им там и слышанного. Напряженно, не отрывая от него глаз, с лихорадочным волнением на лицах, слушали его все. Один Борис Васильевич, сидя к нему вполоборота, как бы рассеянно следил, прищурив веки, за колечками табачного дыма, срывавшимися с его губ и уносимыми течением воздуха в пылавший пред ним камин. Чем озабоченнее бывал он внутренно, тем по обыкновению невозмутимее казался его наружный вид… Молодая дочь его, в свою очередь, видимо, не намерена была выдавать то впечатление, которое производили на нее слова говорившего: она сидела поодаль ото всех, у окна, и, наклонив голову, складывала быстро двигавшимися пальцами петушок из какого-то листочка печатной бумаги, поднятой ею с пола.

– Я был на Дворцовой площади, – рассказывал Гриша, – когда Государь, часа уже три после происшествия, выезжал из Зимнего дворца; он ездил к часовне у Летнего сада в память 4 апреля6, оттуда в Казанский собор и затем вернулся. Я стоял у самого Салтыковского подъезда и видел его близко, когда коляска его съезжала и въезжала потом опять под крыльцо. Он был совершенно спокоен… несколько бледен, – он страдает астмой и, говорят, иногда совсем задыхается, – в шинели и белой конногвардейской фуражке. Площадь с утра кипела народом: часть толпы успела уже разойтись, но еще много оставалось, тысячи две, я думаю, a когда он возвращался из Казанского, все, что было на Невском проспекте, ринулось бегом за его экипажем… И все это стоном стонало ура, пополам со слезами… которые всех нас, признаюсь, равно душили и никто удержать не мог. Подле меня у самых перил стоял старик с длинною белою бородой, какой-то лабазник или мелкий торговец, по одежде судя. Он обеими руками так и уцепился за эти перила, чтобы не сбили его напиравшие сзади, и захлебывался громким рыданием: «Батюшка, Божий Помазанник, храни тебя Отец Небесный!..» Поразил ли государя этот старческий голос среди общего клика, только он вдруг обернулся, кивнул в нашу сторону с высоты коляски и чуть-чуть усмехнулся… Я этой усмешки забыть не могу: такая бесконечная доброта и глубокая, глубокая печаль… A старик, как стоял, так и рухнул на колени… Государь тут же вошел во дворец, сказав несколько слов полицейскому офицеру, стоявшему на подъезде. Тот подошел к нам: «Его Величество, говорит, изволил приказать всех благодарить, но просит разойтись, так как Императрица не здорова и может быть потревожена шумом». Все смолкло в одну минуту и стало расходиться. Я помог моему старику подняться на ноги – но он до того был взволнован, что шатался от слабости, и мы его с каким-то парнем из рабочих насилу довели до Адмиралтейского бульвара, где и усадили чуть живого на скамейку. Парень побежал к Неве за водой, принес ему. Он выпил, отдышался и опять свое начал: «Грех-то, грех на всю Россию какой, в Помазанника Божия палят… Убивцы, изменники!» И до сих пор так и звенят у меня в ухе его голос и эти слова, «изменники», – примолвил Гриша, нервно передернув плечами.

– И это, – воскликнул Пужбольский, – dans sa propre capitale7, в трех шагах от своего дворца, Русский царь… И все это возможно, все это будто так должно быть у них!..

– Именно так, – продолжал молодой Юшков, – я в тот же вечер встретился в одном доме с одним чиновным лицом, тайный советник какой-то… Разговор, разумеется, шел о том, что произошло утром. Каждый сообщал, что ему пришлось узнать; услышать в течение дня, всякие подробности, слухи. Господин этот сидел, развалясь в своем кресле, молча и позевывая, как человек, которому все это ужасно надоело. И вдруг слышу: «Ну да, – говорит он самым равнодушным тоном, – дух века, поветрие на царствующих лиц: прошлою осенью стреляли в итальянского короля, месяц спустя в испанского… у нас сегодня этот Соловьев»… И посмотрели бы вы, с каким пренебрежением взглянул он при этом на всех и плечами пожал: «стоит ли, мол, толковать о таком вздоре!..»

– Что же, сказали вы ему, что он… – вся запылавшая, крикнула с места Маша и, не досказав, поспешно отвернулась к окну, учащенно дыша высоко подымавшеюся грудью.

– Не успел бы, если б и вздумал, – ответил Гриша, – ему в это время сунул в руки карту хозяин дома, и они преспокойно отправились к ломберному столу.

И какая польза говорить – мало ли их таких в этом милом городе Петербурге!..

– Да, – раздраженно промолвил Павел Григорьевич, – ведь то, что выросло и выплодилось на этом болоте, мы ни в каком другом углу вселенной не увидим. Ни одного ведь живого места в этой ходячей мертвечине, что зовут петербургским человеком, не осталось. Для чего, на какую потребу живет такой человек и как самому ему не придет в голову никогда, что он зловредный паразит на русском организме, я никогда не понимал.

– Скажите: гангрена, Павел Григорьевич, – заметил доктор, – с каждым днем все сильнее заражающая организм этот своим гниением.

Троекуров, все также не оборачиваясь и задумчиво глядя в пламя камина, усмехнулся унылою улыбкой:

– В Петербурге люди из породы вашего тайного советника обросли словами, будто мохом каким-то непроницаемым, и их тараном не прошибешь. Способность к самостоятельному суждению в них так слаба, что они ни минуты не могут продержать никакой идеи в голове и тотчас же роняют ее на пол… Не все же они от природы дураки и негодяи, и у многих из них, я полагаю, должно было не раз являться мучительное сознание своей несостоятельности во всем, к чему только прилагают они руки. Но уяснить себе ее причины никто из них не в состоянии, как не в состоянии разгрызть ореха беззубый старческий рот… Возникла в