Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

X

Маша пришла в себя первая и с краской стыда во всю щеку за свою «глупость» вылетела вон из комнаты. Брат и Александра Павловна последовали за нею.

Павел Григорьевич Юшков каким-то бессознательным движением – на его старческих веках дрожали блестящие росинки – обернулся к сыну:

– Это поколение лучше, чем ваше, будет, Гриша!..

Пужбольский не дал ему говорить далее, путаясь сам в словах и с трудом разбираясь в хаосе мыслей, приливавших ему в голову:

– Да много ли их, много ли таких! Ведь это… 1-Comment dites vous ça?.. Это отпрыск от оставшихся еще кое-где хороших корней… после общей рубки. Mais la forêt n’est plus! Было, fuit – и нет больше. De profundis отпели и сдали в архив… Мы вот все тут, мы – les dernières épaves, выкинутые на берег, – на новый берег, где так скверно… Но нам одним скверно – lisez Nekrassof: кому на Руси жить хорошо! Его дети (он кивнул подбородком на хозяина) не могу думать, чувствовать иначе, как сам он, как мы… У нас, comme on dit, связующие нити были, вековые связи, и с верхом, и с низом, des attaches et des traditions… «Грех на всю Россию» – это прямо из народного чувства выскакивало, и мы это все тут понимаем in imo pectore, потому мы то же самое чувство с молоком матерей наших сосали, et le jeune homme a fondu en larmes, потому что он le fils de son père… A le современный петербургский тайный советник, la satanée «интеллженция» qui se croit l’Europe и ни с одной серьезной европейской книгой слаживать (сладить) не может, – они себя с детства каким молоком питывали? – визжал уже пламенный князь на самых высоких нотах своего фальцета. – Они лягушки du Базаров de monsieur Tourguenef сасывали вместо молока, потому что у их матерей, у стриженых, и молока никакого не может быть: a должна прыскивать из грудей одна желчь пополам с чернилами из аптеки – самые скверные de toutes comme on sait-1, – пояснил он в заключение.

Смешливый толстяк-доктор не выдержал и покатился со смеха на всю комнату.

Пужбольский вперил в него широко раскрывшиеся, недоумелые глаза, не зная, рассердиться ли на него или расхохотаться самому…

Вошедший торопливо слуга подал в это время Борису Васильевичу крупного размера визитную карточку.

Визитная карточка – в деревне… Это было так необычно, что Троекуров, не дотрогиваясь еще до нее, поднял глаза и спросил:

– Что такое?

– Господин Свищов изволили приехать, – ответил слуга, – a с ними этот самый… граф…

– Какой граф?..

Троекуров поднял с подноса карточку и прочел громко:

Граф Петр Капитонович

Снядецкий-Лупандин

Двора Е. И. B. Камергер.

Он чуть-чуть пожал плечами, прижмурился:

– Проси! – сказал он. – Да спроси прежде, не желают ли они закусить или переодеться, и в таком случае отведи в отделение для гостей.

Слуга вышел.

– Ты знаешь этого господина? – поспешил спросить любопытный Пужбольский.

– Понятия не имею.

– Еще один из symptômes du temps2! – хихикнул князь. – Все демократы привилегии и титулы презирают, и в то же время то и дело вырастают, как грибы, Dieu sait comme et pourquoi3, какие-то графы, которых никто не знает.

– Я вам скажу, кто этот, – вспомнил Павел Григорьевич, – у нас в уезде вдова-старушка, помещица жила, бездетная – умерла недавно – Слуцкая по фамилии, рожденная Лупандина; так он ей племянник родной и имение от нее наследовал, во владение вступать приехал из Петербурга. A графом сделался года три, почитай, тому назад, по матери: полька она была, последняя в роде, стало быть… Только он как-то добился, чтоб ему ее фамилию с титулом дозволили присоединить к своей. Старушка Слуцкая рассказывала мне, помню, это очень подробно, да я забыл… И не интересно впрочем… Ну-с, a вот Свищов для чего к вам явился, – обратился он к Троекурову, – курьезно!..

– Le général Suichof4, – усмехнулся Борис Васильевич.

– Да, – засмеялся и Юшков, – действительно, по фамилии: свищ. A знаете, что ему нужно?

– Не знаю.

– Пари готов держать: в мировые судьи баллотироваться вздумал, a не то и в председатели управы.

– Вы полагаете?

– Посмотрите! С тех пор как приятель его Троженков провалился торжественно второй раз на выборах, и вся их партия разбита в пух и не смеет головы поднять, благодаря вам…

– Отчего же мне? – запротестовал, прерывая его, Троекуров. – Скажите, благодаря тому, что вы у нас четвертое трехлетие предводитель и председатель земского собрания и что с вами готовы служить все порядочные люди в уезде.

– A не будь вас и вашего тузового положения, – засмеялся старый моряк, – при котором никто не почитает для себя выгодным быть с вами в оппозиции, давно бы и я не сидел на своем консульстве, все «порядочные люди» прогнаны бы были на черняках на выборах, и в управе распоряжалась бы на полной своей волюшке известная орда охочих до земских денег. Нечего вам скромничать, довольно и того, что сами вы никакой должности принять не хотите.

– Помилуйте, – возразил весело Борис Васильевич, – я гласный, да и кандидатом к вам подбаллотирован на последних выборах…

Он не успел докончить. Дверь из гостиной отворилась, и из нее, расшаркиваясь на ходу, выступили в кабинет приезжие: Свищов, как интродуктор5, впереди, за ним граф с польско-русскою фамилией.

Хозяин с вежливою поспешностью встал и пошел им навстречу.

– Граф Петр Капитонович Снядецкий-Лупандин, наш новый землевладелец и согражданин, пылая горячим желанием знакомства с вашим превосходительством, как главным представителем крупного землевладения… a также, смею сказать, интеллигенции в нашем уезде, просил меня доставить ему случай… явиться пред вас, si j’ose m’exprimer ainsi6, – широко округляя руки, произнес Свищев напыщенным тоном, в котором чуткое ухо Троекурова тотчас же различило известный оттенок шутовства, того, что французы называют blague и что было ему всегда особенно ненавистно.

– Я не губернатор и не архиерей, ко мне просто приезжают, a не «являются», – медленно промолвил он, но с таким оттенком в свою очередь, что мгновенно «потерявший контенанс» Свищов отскочил от него и стремительно кинулся жать руку только теперь замеченного им Павла Григорьевича Юшкова. – Очень рад! – сказал тут же Борис Васильевич, протягивая руку «новому согражданину».

– Enchanté7, – промурлыкал тот, садясь в кресло, на которое указывал ему хозяин, и, видимо, также не совсем уверенный в своем