Царь горы - Александр Борисович Кердан

Что здесь не такая война.

На Грозный ходили,

Из пушек долбили —

Руины на каждом шагу…

А вы говорили всем, Павел Сергеич,

– Полком этот город возьму.

В припеве к песне присоединилось несколько голосов:

Мама, мама! Не жалеючи голов,

Мы дерёмся за Россию, а не ради орденов!

«Надо же, успели сочинить… Так припаяли министра обороны, что до смерти теперь не отмоется», – как-то отстраненно подумал Кравец. Под звуки песни он уснул. А когда проснулся, его первая мысль была о Тане: «Откуда она здесь? Вот уж не думал, что встречу её на войне…»

Таня появилась под вечер. Наклонилась, чтобы поставить градусник, и он прошептал:

– Здравствуй.

– Здравствуй.

– Ты не узнаёшь меня?

– Узнаю, – ответила она так же шёпотом.

К ночи у него поднялась температура, он стал бредить. Сквозь бред ему казалось, что Таня сидит рядом и гладит его по лицу горячими руками.

Сознание к нему вернулось нескоро. Опять потрескивала «буржуйка». Тускло светила над головой электрическая лампочка. Ветер гудел в трубе и раскачивал брезент палатки.

Таня сидела на краю кровати и держала его за руку. Вид у неё был измученный, а руки холодными.

– Как ты очутилась здесь?

Она пожала плечами:

– Я же закончила медучилище. Или забыл?

– Ничего не забыл.

– И я тоже.

– Всё ещё сердишься на меня? Я ведь не сделал тебе ничего худого… – вглядываясь в её лицо, неуклюже произнёс он.

Она промолчала.

– Ну, точнее, не успел сделать.

– Не сделал ничего худого, – медленно повторила она. – А разве посеять в человеке надежду и потом отнять её – это не подло?

– Но ведь и Бог дарит человеку надежду на загробную жизнь. Обещает и не выполняет обещание…

– Не богохульствуй!

– А я не крещёный…

– Это не играет никакой роли. На войне неверующих нет. Здесь все под Богом ходят.

– Убедила. Не буду… – пообещал он, надеясь подольше удержать её рядом.

Но Таня отпустила его руку и ушла. Он закрыл глаза, но не уснул. Лежал и думал о ней и о себе, о том, что было у них тогда, в семидесятых.

…Они расстались, когда поезд подошёл к Кургану. Ночь была бессонной. Все чистые листочки его записной книжки были потрачены на переписку. Он успел узнать, что она только что окончила медицинское училище в Новосибирске и возвращается домой из Астрахани, где гостила у отцовских родственников. Узнал, какие книги она прочитала недавно, какие песни ей нравятся. И главное, выяснил, что парня у неё на данный момент нет, что она рада будет переписываться с ним. Они обменялись адресами…

Потом полгода были письма. Те самые, о которых ещё до их встречи он сочинил стихотворение:

Наши письма – посланцы души,

Вы летите сквозь время и дали,

Чтобы в городе или в глуши

Нас любимые преданно ждали.

О «любимых» он написал тогда абстрактно. А в переписке с Таней слово «любовь» не использовалось. Да и сами письма ещё не были теми любовными посланиями, которыми обмениваются книжные романтические герои. Скорее это был диалог симпатизирующих друг другу молодых людей, ждущих любви, примеряющих это чувство к каждому новому знакомству.

Но между ними сразу возникла атмосфера искренности. А когда люди искренни друг с другом, это уже начало дружбы. Дружба между юношей и девушкой, как правило, заканчивается любовью. Так что ошибиться и принять предчувствие любви за саму любовь Кравцу было нетрудно, особенно если учесть, что никакого опыта он не имел. Не было его и у Тани. Она, наверное, тоже заблуждалась по отношению к чувствам, которые испытывала к нему. По крайней мере, так ему хотелось думать теперь.

А в семьдесят шестом его письма дышали весной и стихами, как сказал бы поэт. И Кравец сам ощущал себя тогда настоящим поэтом. Он каждую неделю посылал Тане по два-три послания. И в большинстве из них были рифмованные строчки.

Тайга и сопки. Двое у ручья.

Она и он. Закат сплетает тени.

Была его, а вот теперь – ничья.

И тянутся прощальные мгновенья.

Их душам всё темней и холодней…

Ещё не поздно: помиритесь, люди!

Но он ушёл, не помирившись с ней,

Лишь бросил, обернувшись:

– Всё забудем…

Тайга и сопки. Пусто у ручья.

И на тропе деревьев стынут тени.

Как часто люди рубят всё сплеча,

С немудрою поспешностью решений.

После письма, в котором он послал Тане это стихотворение, она и предложила встретиться. Пригласила Кравца к себе в гости в Новосибирск во время летнего отпуска. Он пообещал приехать. И приехал, хотя для этого пришлось пойти на обман: врать матери, рассказывая, как погулял у друга-курсанта на свадьбе.

4

«Просто удивительно, сколько непоправимого вреда может причинить добрый, в сущности, человек», – написал Ричард Олдингтон. На самом деле иногда и отъявленный негодяй натворит меньше зла, чем тот, кого все считают добропорядочным человеком. Этот «добрый человек» умудряется испортить жизнь жене, потому что был чересчур податлив и не умел стукнуть кулаком по столу, сыну – оттого, что был к нему недостаточно требователен и внимателен, отцу и матери – потому что не смог стать им опорой в старости, оставаясь всю жизнь большим ребёнком. В результате этот «добряк» напрочь портит свою собственную жизнь, не добившись ничего из того, о чём мечтал, и ожесточившись при этом на весь белый свет. Он ищет оправдание собственным неудачам в накопленных за долгие годы обидах на других людей. Но истоки неудач надо искать в собственной юности. Именно тогда и совершает человек нелепые поступки, которые горьким эхом аукаются во всей его судьбе, заставляя всей жизнью расплачиваться за юношеское недомыслие и неопытность.

У выздоравливающих много времени для раздумий. И Кравец думал обо всём, о чём прежде не хватало времени задуматься. Он снова и снова возвращался теперь к словам Смолина о том, что каждый человек со дня рождения поставлен в караул и является или часовым света, или часовым тьмы. Прокручивая назад свою жизнь, Кравец искал и не находил ответа, к какой из этих двух команд принадлежит он. Профессия политработника обязывала помогать людям. Кому ребёнка в детский сад устроить, кого с женой помирить, кого добрым советом на путь истинный направить. И он, по долгу службы, помогал, мирил, устраивал, снискав себе авторитет человека отзывчивого и добросердечного. Но теперь Кравцу стало понятно, что никогда не принимал он по-настоящему близко к сердцу чужие заботы. Закрыв дверь служебного