Любимых убивают все - Сабрина Хэгг

Он был реальным

И я… Я тоже был реальным

Я был счастливым

Не знаю, сколько времени прошло. Мне уже не так больно дышать. Чуть менее страшно. Сердце больше не бьется в горле. Я до сих пор боюсь смотреть в зеркало.

Этот парень в зеркале встревожен. У него дрожат губы. У него мертвые глаза. И шрам как у меня.

Аксель Восемнадцать ИстадРобби, Флер, Арвид, Кристин

Мне хочется, чтобы рядом был другой человек. Я хочу чувствовать, что я тоже человек. Не глупая карикатура.

Если бы она была рядом… Она бы повторяла: «Это просто паническая атака. Сейчас все закончится, все будет хорошо. Пока я рядом, с тобой ничего не случится».

И я бы ей поверил. Я всегда ей верил. Только ей и могу верить.

Я так хочу, чтобы этот ад в моей голове кончился.

Сижу как можно тише. Как будто мне не кажется, что я умираю в этой чужой сужающейся комнате. Но мне легче. Я дышу. И, наверное, знаю, как отвлекать себя.

Нужно перетерпеть.

Молча.

Как всегда.

Перетерпеть.

Аксель

Восемнадцать…

17 июня

Сегодня был выпускной. Не верится, что я окончил школу. Я даже не знаю, как к этому относиться. Не знаю, чего мне ждать от завтрашнего дня. Наверное, я должен быть счастлив и должен радоваться, как все мои одноклассники. И я бы непременно так и делал, если бы сегодня мне пришлось прощаться только со школой.

Но нет. Сегодня я попрощался с ней.

Когда начался праздничный ланч, я вышел из кафетерия на задний двор, чтобы покурить. Это был последний раз, когда я курил в школе. Почему-то я только сейчас об этом подумал.

Но дверь вдруг открылась с душераздирающим скрежетом. Из-за нее показалась Йенни. В руках она держала фуражку со своими инициалами, которая спустя всего несколько мгновений упала на землю. Почти бесшумно. Йенни была в аспиринно-белом[79] платье, как и все остальные девчонки. Ей очень идет белый.

Выронив из рук кепку, Йенни вдруг прислонилась к стенке и сползла на пол, закрыв нездорово бледное лицо ладонями. Я тут же выбросил сигарету и подорвался с места, спрашивая, позвать ли врача, нормально ли она себя чувствует. Я едва ощутимо дотрагивался до ее локтей. Впервые за шесть месяцев ее лицо было так близко.

Йенни слабо сжала мой пиджак пальцами и кивнула, пронзая меня нечитаемым взглядом. Она тихо выдавила: «В столовой очень душно».

Я сел на землю рядом с ней. Я чувствовал, как наши плечи соприкасаются, смотрел, как черные локоны вьются у ее шеи, как дрожат накрашенные ресницы. Йенни сидела, дыша глубоко и шумно.

– Не верится, что это конец, – сказал я, чтобы заполнить неловкую тишину.

– Да, не верится, – ответила она.

Я спросил, когда она собирается улетать в Калифорнию.

Йенни сказала:

– На следующей неделе. Мне так уже не терпится.

– Да, понимаю. Тебя ждет великое будущее.

Я улыбался, но мне хотелось умолять ее, чтобы она никуда не уезжала. Это не имеет никакого смыла. Какая разница, будет она в девяти тысячах километрах от меня или в пятистах? Все равно у нас никогда не будет ни общего дома, ни общей улицы, ни, скорее всего, даже общего города. Но мне почему-то казалось, что если мы будем с ней разделять хотя бы одну страну, то это уже хоть что-то. Да что там страну, хотя бы один континент!

Как же это глупо. Но я до сих пор не могу смириться с мыслью, что нас ничего, кроме воспоминаний, больше не связывает. Это, наверное, хорошо. Для нее. Здорово, что я больше не стану мозолить ей глаза каждый чертов день.

Йенни молчала, по-прежнему не глядя на меня.

– Я был в Риме этой весной. Джорди просил передать тебе привет. Прям так и сказал: «Передай привет красавице, что разбила сердце Аполлону».

Она усмехнулась, крепче вцепившись пальцами в плечи. Йенни так печально улыбалась… Казалось, уколи я ее кончиком тетрадного листа, она бы истекла кровью на этом самом месте.

Вдруг Йенни взяла меня за руку. Я замер, даже не дышал, кажется. Ее пальцы касались моей ладони. Нежно. Почти невесомо. Только она умеет так касаться. Я напрягся всем телом и крепко сжал челюсти. До этого момента я не понимал, что мне хотелось просто дотронуться до нее все это время.

Наши взгляды встретились. В глазах у нее стояли слезы, а за ними как будто ожили и принялись метаться в жестокой агонии тени воспоминаний.

И снова не улыбка, а растрескавшийся витраж в окнах церкви.

Прикосновение прервалось совершенно неожиданно. Йенни суетливо поднялась на ноги, отвергнув предложенную ей руку. Я встал следом.

Прежде чем исчезнуть в дверях, она опустила ладонь мне на плечо и сказала:

– Я желаю тебе всего-всего самого лучшего. Ты заслуживаешь быть счастливым. И я надеюсь, что ты будешь. – Она убрала руку, и мне показалось, что она уже уходит. Но, чуть замешкавшись, Йенни добавила: – Для меня ты по-прежнему человек, для описания невероятности которого в шведском языке еще не придумали эпитета.

Я не смог ничего выдавить из себя. Просто смотрел, как Йенни подняла свою фуражку и ушла.

Сухой безжалостный стук каблуков по асфальту.

Так звучит конец. Так звучит безвыходность.

Epilog Pt. 1

But don’t bring tomorrow

(Но давай не думать о завтрашнем дне),

‘Cause I already know

(Потому что я и так знаю, что)

I’ll lose you

(Я потеряю тебя).

Daughter – Tomorrow

9 лет спустя

За пять минут до показа фильма в зале не осталось свободных мест. Критики и журналисты со всех уголков планеты сидели в просторных, обитых красным бархатом креслах, о чем-то переговариваясь вполголоса. Аксель слышал, как два удивительно похожих между собой француза обсуждали предстоящий банкет, откуда-то спереди доносилась мягкая, точно белый песок на пляжах ривьеры, португальская речь, а также отовсюду слышался английский со всеми возможными акцентами.

– Я надеюсь, этот фильм будет лучше, чем то недоразумение, что мы только что посмотрели, – сказал Аксель, обращаясь к Эндрю, своему коллеге.

– Да чем он тебе так не угодил? Не шедевр, конечно, но снят прилично. Сюжет интересный.

– Заявлено, что у главного героя биполярное расстройство. А за полтора часа нам показали два комичных момента, где у него какие-то странные вспышки нерационального гнева. И еще там опять повторяют этот тупой стереотип, что биполярное расстройство – залог гениальности, и все люди с этим