Луша - Карина Кокрэлл-Ферре

— Да пошел ты!

— Кто ж тебе виноват, что ты рыбак такой херовый, наловил кошке на один зуб? Я, что ли, виноват?

Парень был настроен решительно. Он оставил удочку, быстро выплеснул плотвичек в реку и перехватил алюминиевое ведро половчее, делая замах.

— Как долбану щас тебя.

— А ну, попробуй, попробуй. Щас скину, будешь жопой рыбачить. Так-то, поди, побольше наловишь, ага!

— Мужик, я не шучу, щас долбану, искры полетят.

— Ну, давай-давай, попробуй, твою мать!

— И попробую…

Николай и сам не знал, зачем ему эта перебранка и чего он прицепился к этому горе-рыбаку.

Тот махнул ведром, но Николай отступил на шаг. Парень промазал, ярясь еще сильнее.

И вдруг за его спиной — над рекой, над Мостом, над всем миром — раздался радостный крик:

— Па-апка! Па-апка!

Лушка неслась ему навстречу по Мосту на фоне новостроек Нового города. Он рванул ей навстречу, моментально и бешено счастливый. Добежал, подхватил за подмышки, поднял к небу, как малыша. Она заболтала ногами в воздухе.

— Папка, да что ты, как маленькую. Да опусти меня на землю-то! Я думала, ты уж дома давно.

— Лушка, кровиночка, да куда же я без тебя! Дома! Я тут уж который час тебя рыскаю. Ты куда смылась-то?

Она частила как пулемет, стоя перед ним, ошалевшим от радости.

— Папка, я мамку видела! Я в больницу пробралась, через окно в уборной. Я запомнила — четвертая палата. На кроватях имена висят. Без этого и не узнала бы. Я ее быстро нашла. Речная!

— Что ж ты мне-то не сказала, что к мамке в больницу? Я помог бы, в окно подсадил бы, что ли, не знаю…

— Да я и не решала, а просто побежала — и все. У мамки в горле дырка прорезана, и оттуда трубка торчит, у них там у всех такие трубки, но живая она, папка. Дышит. Смотрела на меня. Живая!

— Луш, она, что ж, узнала тебя?

Лушка замотала головой.

— Плохи дела… Ну, главное — дышит! Ну и день сегодня, ну и день! Пошли, может, к мамке проберемся.

— И не думай. Я маленькая, и то меня замели. Та тетка, которой ты пятерку дал, чуть не догнала и шваброй не отметелила. А у тебя и вовсе ничего не выйдет. Давай лучше теперь к Ханне. Ее надолго одну нельзя оставлять, ты аспирин-то не потерял?

Николай хлопнул себя по карману.

— Не потерял.

— Вертухай от тебя отстал? — спросила Луша, опять странно вернулась ее картавость.

Николай не сразу понял, а когда понял, слово неприятно резануло его:

— Где это ты словечек таких нахваталась? Вертухаев никаких давно нет, а это советский милиционер. За порядком следит. Чтоб улицу не переходили в неположенных местах.

Она решительно двинулась через Мост, в Старый город, и Николай повлекся за ней, повинуясь ее энергии. Мимо проехал милицейский патруль на мотоцикле с коляской. Прыщавый рыбак был уже далеко. Вдруг он остановился, показал Николаю издали неприличный жест и сердито зашагал по направлению к Новому городу, но Николай этого не видел. Он едва поспевал за дочкой.

— Неужели тебе чужая бабка дороже матери?

— Ханна не чужая, — буркнула Луша на ходу. — У нее, кроме меня, никого нет. И жар у нее опять. Кашляет. А Олев Олевыч, конечно, там, но от него толку мало. Tолько Ханну о тебе предупредить надо. Она не любит чужих. И Олев Олевыч тоже чужих не любит. Ты снаружи постоишь, а я их подготовлю. Да ты не бойся! — По-своему поняла она его замешательство.

— А чего мне бояться? Честным людям в нашей стране бояться нечего…

Откуда-то донесся запах мяса и лука. Там, где кончался Мост, беляши из голубого железного лотка на колесах продавала загорелая до черноты цыганистая тетка с проволочной челкой над неожиданно внимательными глазами. Отец с дочкой ей, видимо, понравились, потому что она не только завернула беляши в коричневую вощеную бумагу, но и дала бумаги с собой — руки обтереть.

— Садись, поедим и пойдем.

— Хорошо, только быстро!

Они присели на бетонный парапет.

Лушка, обжигаясь, откусывала от горячего беляша. Рядом завернутые в вощеную бумагу лежали другие два.

— Для Ханны и Олев Олевыча.

Вдали, за рекой, на фоне неба маячили бетонные ульи Нового города.

Лушка вдруг положила на мгновение лохматую, давно не мытую голову отцу на плечо, и он поперхнулся от неожиданно перехватившей горло нежности.

— А ты, оказывается, хороший, папка. И беляши какие вкуснющие. Спасибо, что и Ханне купил. А ты знаешь, Ханна даже мышей меня научила жарить. Ну, полевок. Protein, говорит. Вкусно. Их нам Джинджер добывает летом и приносит. Он такой умный, прямо как Чеширский Кот.

Николай не слушал, что говорила Луша, а ему опять казалось, что под ним не бетон Моста, а теплый песок керченского пляжа. И почудилось, что все еще можно исправить.

Для начала Лушка должна вернуться. Навсегда. Надеть форму, повязать галстук (утюг новый купим), пойти в школу, учиться, собирать металлолом и макулатуру. Никаких больше Ханн и подвалов. Ну и день! Лушка вернулась. Татьяна жива. Все образуется. Все образуется.

Глава 46

Предательство

— И что ж, она говорить тебя по-своему научила, эта твоя Ханна? — спросил Николай, отчасти чтобы заглушить нарастающее беспокойство, когда они уже шли по каким-то бесконечным прибрежным пустырям, поросшим осокой и желтым чистотелом, заваленным кусками ржавых бульдозеров и другого металлолома. Лушка шла впереди, уверенно находя в этом запустении только ей ведомую тропку.

— Да она и не учила меня, я сама научилась. По книжке.

— По какой книжке?

Лушка засмеялась:

— Да ты ее не знаешь. Alice in Wonderland[116]. Про девочку одну английскую.

Иностранные звуки, произнесенные его дочкой с такой легкостью, словно что-то естественное, хлестнули его и заставили резко почувствовать, какая пропасть образовалась между ним и этой девочкой со спутанными рыжими волосами за прошедший год ее странного исчезновения. Тревога росла. Он озирался по сторонам, отчего-то радуясь безлюдию.

— Поначалу я ведь Ханну-то испугалась, глупая. Да еще ведь и дождь лил. Но она хорошо лечить умеет, и нога у меня срослась. Видишь, не хромаю совсем. Я ж упала. Поначалу больно было ужасно. Олев Олевыч выстругал дощечки, а Ханна их к моей ноге прибинтовала, как огромный сапог, все и зажило.

— Как — упала? Где?

— Да на булыжниках, в темноте. Булыжники мокрые, поскользнулась. Когда… когда убежала я от мамки. Пропала бы без Ханны. Идти-то совсем не могла и никого вокруг.

— А к врачу эта твоя Ханна почему тебя не отвела?

— Да я и двинуться не могла, как