Луша - Карина Кокрэлл-Ферре

— Какого человека?

— Неважно какого. Луша ты!

И зашагал вперед.

— Да ладно, папка, знаю я, ты успокойся. Куда ты несешься-то? Ты ж дороги без меня не найдешь.

— Найду.

Он узнавал, узнавал эти останки улиц. Здесь они яблоки воровали с пацанами в саду куркуля одного старого, так ему и надо. Солью в них стрелял. А сюда к забору они с Танькой целоваться убегали. А вон в том доме осколком женщину убило в войну. Шальной осколок, как с ясного неба, она и крикнуть не успела.

Он же думал, все под водой давно. А оно никуда не делось, как же так, мать честная! Развороченное, порушенное, поросшее зеленым запустением — но вот оно. Улица Речная. Прошлое. Это и радовало, и пугало. Он-то думал, все теперь на дне. Это давало облегчение, он сам не знал почему.

— Ну, вот и он, Пионеркин дом. Ханна говорит, «одно ясно, здесь кто-то кого-то убил», это из «Алисы». Она ее тоже наизусть знает.

Николай не слушал.

Уменьшившийся, словно ссохшийся, смотрел на Николая сейчас самый знакомый в мире дом в глубине разросшегося сада. Рухнувшее крыльцо, покосившиеся окна. И вся в язвах лишайников серая цементная пионерка с отбитой рукой, а другая рука, занесенная в салюте, так и стояла посреди давно высохшего, растрескавшегося и заросшего бузиной фонтана.

Он двинулся прямо в заросли, к дому. Комок подступил к горлу.

— Папка, ты куда? Ханна же ждет. У меня сумка уже промаслилась, из беляшей сок вытекает.

— Это же, Лушка… Я ж вырос здесь. Мы с мамкой здесь… Это ж детдом наш, черт побери! Как же так?

Лушка двинулась следом. Они продрались через заросли к дому.

— Папка, не ходи. Ханна говорит, «гости» тут бывают.

— Какие «гости», что ты несешь?

— Ну, это от слова ghost. Те, кто умерли, но думают, что живые.

Крыльцо было совсем разрушено. Николай забрался в окно, чертыхнулся, больно занозив руку. Лушка осталась стоять под окном, недовольная, с опаской озираясь.

— Ты только скорей. Пионерку с фонтана видел? Это ее дом, она не любит чужих. Барабанами замучает. Я один раз сюда в окно залезла, так потом целую неделю в голове барабаны грохотали. А зимой из вон тех развалюх — сараи там были, что ли? — девчонка кричит по ночам: «Помогите! Откройте!» Мы с Ханной сначала думали правда, прибегали помочь, а потом поняли — это «гость». Летом ее не слышно, зимой только.

Запустение и могильная сырость ударили Николаю в нос. Он сам не знал, зачем сюда залез и что хотел увидеть.

В столовой пол сохранился, но накренился, как палуба корабля, и из него рос здоровенный куст, почти дерево. Столов не было, но валялись длинные лавки, они почему-то никому оказались не нужны. Он вздрогнул: пискнула и пронеслась крыса. «И чем они тут питаются?»

Пол между коридором и вестибюлем провалился, поэтому Николай спрыгнул вниз с уцелевшей половицы в сырую гниль и стал пробираться по этой рваной траншее, туда, к главному входу.

— Папка, ты куда?

— Я сейчас, ты подожди, я сейчас.

Николай добрался до того, что раньше было вестибюлем, и замер. В пустом дверном проеме в конце коридора у лестницы, рядом с проросшим сквозь крышу стволом, стояла белая голова.

Родная белая голова. Николай смотрел на него из ямы провалившегося пола снизу вверх. Белоснежный, он ласково улыбался из-под усов. И даже кумач на постаменте алый, не выгорел. «Вэрнулся? А барабан твой гдэ? Патерял?»

Лушка скулила под окном:

— Папка, ну что ты там увидел? Я боюсь тут одна. Ханна ждет. Папка, ты где?

Луша продолжала вести отца ей одной ведомыми проходами в кустарниках. От запаха древесной гнили и от чего-то еще у Николая болела голова. Он опять, как в детстве, чувствовал себя предателем.

— Что ж это? Все осталось. Все осталось, получается. А мы-то с мамкой думали…

Лушка раздвигала руками заросли и частила о своем:

— Говорила тебе, плохой это дом. Тут иногда колокол с реки начинает звонить, а откуда же тут колокол, в нашей стране? И еще молоточки стучат. Стучат и стучат, а какие молоточки непонятно. Но мы привыкли. Даже Ханна не знает, что это за молоточки. Тогда Джинджер начинает выгибаться, шипеть. Кошки — они умные. А Джинджер умнее всех, вот у Ларисы Семеновны кошка толстая и глупая, а Джинджер — это чудо что за кот.

— Лушка, знаешь, окно-то там, в доме, куда я влез, я ж мамку твою у этого окна в первый раз увидел. Она стояла и плакала. Новенькая, каши ей не досталось. Пятнышко на голове у нее было, пятно родимое. Вот здесь.

Он дотронулся до Лушкиной макушки.

— Как же ты его под волосами увидел?

— Так нам же головы брили.

Лушка посерьезнела.

— Надо мамке поесть в больницу чего-нибудь отнести, когда ей трубку из горла вынут. Но ей, наверное, только суп можно. А Ханна беляшей сто лет, наверное, не ела. Обрадуется.

— И ведь кто-то следит, кумач гладит. И как только его оставили? Всех изничтожили, а нашего — нет…

— Кого оставили?

— Ну там, в детдоме, товарища Сталина.

Лушка остановилась, смотрела странно.

— Памятник у лестницы. Не убрали, получается. Я ж думал, все его памятники убрали. А нашего оставили. И лестница наверх к девчонкам в палаты, как новая. Красит кто-то.

— Какой памятник? Папка, ты о чем? Лазила я туда, и не раз. Нет там никаких памятников. И никакой лестницы. Деревья, кусты. И все.

— Ты меня не путай! Как это — нет? Я же своими глазами… Я видел, слышишь? Там он, там!

— Я же говорю, это нехороший дом. Это он людей путает. Я тебе потом Дерево имен покажу. Это на другой стороне. Мы с Ханной на нем имена повязываем. Кого она вспомнит — напишем и повяжем.

— Какие имена?

— Тех, кто в лагере умер. Она доктором там работала. Ну вот и пришли.

Николай увидел в зарослях развалины каменного дома и вход со ступеньками, похожий на лаз.

— Ты тут постой, а я Ханну и Олев Олевыча предупрежу, чтобы они тебя не боялись. — И Лушка нырнула по ступенькам в «нору».

«Настоящее логово». Николай крепко сжал челюсти. Заноза в руке кровоточила и ныла.

Подошел к «норе» и заглянул в оконце на уровне земли, грязное, заросшее.

За столом сидел старик перед голубоватой тарелкой. На нее Луша выложила купленные им беляши. У стены на железной кровати лежала старуха. Лицо на фоне пестрой подушки казалось вылепленным из пепла, однако она счастливо улыбалась. Слышны были Лушкино щебетание и смех. Вот так она тут с ними щебетала, целый год щебетала,