Женщина-левша - Петер Хандке

Она:

– Я жду твоего «но».

Франциска:

– Прежде и со мной происходило то же, что сейчас с тобой. Я, например, однажды не смогла больше говорить. Я объяснялась с людьми записками. Или, бывало, часами стояла перед открытым шкафом и плакала, не зная, что надеть. Однажды мы с моим другом пошли на прогулку, но я внезапно остановилась. Я стояла, а он меня уговаривал. Тогда я, правда, была много моложе… Но разве тебе не хочется испытать счастье, вместе с другими?

Она:

– Нет. Я не хочу быть счастливой, разве что довольной. Я боюсь счастья. Мне кажется, я не выдержу счастья, голова не выдержит. Я сойду с ума или умру. Или кого-нибудь убью.

Франциска:

– Ты что, хочешь до конца жизни быть одна? Ты не мечтаешь о человеке, который душой и телом был бы предан тебе?

Она выкрикнула:

– О да! О да! Но я не хочу знать, кто он. Даже если бы я всю жизнь провела с ним, я не хотела бы узнать его близко. Только одного хотелось бы мне, – она усмехнулась, словно сама над собой, – чтобы он был неловким, этаким рохлей. Сама не знаю почему… – Она сама себя оборвала: – Ах, Франциска, я болтаю, точно девчонка-подросток.

Франциска:

– А я понимаю, откуда этот рохля! Разве твой отец не такой? Когда он был здесь последний раз и подал мне руку через стол, то угодил в баночку с горчицей.

Марианна рассмеялась; игравший мальчуган поднял на нее глаза, словно для его матери смех был чем-то необычным.

Франциска:

– Впрочем, он сегодня вечером приезжает. Я послала ему телеграмму с просьбой приехать. Он надеется, что вы встретите его на вокзале.

После небольшой паузы молодая женщина сказала:

– Этого тебе не следовало делать. Мне сейчас никто не нужен. В обществе других людей все сглаживается.

Франциска:

– Мне кажется, ты воспринимаешь теперь других людей только как посторонние шумы в квартире.

Франциска положила ладонь ей на руку. И молодая женщина сказала:

– В книге, которую я перевожу, есть цитата из Бодлера: единственная политическая акция, которую он понимает, – это мятеж. Мне же вдруг подумалось: единственная политическая акция, которую я понимаю, – это неистовый порыв.

Франциска:

– Такой порыв свойствен ведь только мужчинам.

Она:

– А как, собственно, тебе живется с Бруно?

Франциска:

– Бруно из тех, кто словно создан для счастья. Оттого он так и растерян. И держится так манерно! Он действует мне на нервы. Я его выгоню.

Она:

– Ах, Франциска. Это ты обо всех говоришь. Но всякий раз бросают тебя.

Франциска после небольшой паузы, протестующе замахав было руками, не без удивления сказала:

– Собственно говоря, ты права!

Они взглянули друг на друга. Но тут молодая женщина прикрикнула на детей, которые стояли, отвернувшись друг от друга, будто заклятые враги, толстяк – с явно огорченным видом.

– Эй, мальчики, сегодня не ссориться!

Толстяк облегченно улыбнулся, и оба двинулись, хоть и опустив голову и делая крюки, друг к другу.

Молодая женщина с мальчуганом ждали на тупиковой железнодорожной станции маленького городка. Из окна подходившего поезда им помахал ее отец, бледный пожилой человек в очках. Много лет назад он был популярным писателем, а теперь рассылал в газеты отпечатанные под копирку небольшие очерки и юмористические рассказы. Выходя из вагона, он никак не мог открыть дверь, дочь открыла ее снаружи и помогла ему сойти на перрон. Они оглядели друг друга и явно обрадовались. Отец передернул плечами, осмотрелся вокруг, отер губы и сказал, что руки у него от металлических предметов в вагоне плохо пахнут.

Дома дед с мальчуганом уселись на пол, и мальчуган извлек из дорожной сумки предназначенные ему подарки: компас и игру в кости. А потом, показывая на разные предметы за окном и в комнате, спрашивал, какого они цвета. Дед часто отвечал невпопад.

Мальчуган:

– Ты так и не различаешь цвета?

Дед:

– Просто я никогда не учился видеть цвет.

Марианна подошла к ним с серебряным подносом, на котором стояла голубая посуда. От чая, когда она его наливала, шел пар; отец грел на чайнике руки. Пока он сидел на полу, у него из кармана высыпалась мелочь и связка ключей. Она все подобрала.

– Ну вот, опять ты деньги рассовал по карманам.

Отец:

– Твой кошелек я в тот раз сразу же потерял, когда ехал домой.

Пока они пили чай, он рассказывал:

– Недавно я ждал гостя. Открыл ему и вижу, что он насквозь вымок под дождем. А я только что убрал квартиру! Впустил я его, подал руку и тут заметил, что стою на коврике и старательно вытираю ноги, будто это я – вымокший гость. – Он хихикнул.

Она:

– Тебе все еще кажется, что тебя застигли врасплох?

Отец, хихикая, прикрыл рот рукой.

– Пожалуй, самое неприятное – лежать на смертном одре с открытым ртом.

Он поперхнулся чаем.

Она сказала:

– Сегодня, папа, ты будешь спать в комнате Бруно.

Отец бросил:

– Я все равно завтра уезжаю.

Вечером молодая женщина сидела в большой комнате и печатала на машинке; отец устроился поодаль с бутылкой вина и смотрел, как она работает. Потом подошел ближе; она подняла глаза, хотя он не помешал. Он нагнулся к ней.

– Я вижу, что у тебя на кофте оторвалась пуговица.

Она сняла кофту и протянула ему.

И пока она печатала, он пришил ей пуговицу иголкой и ниткой из гостиничного пакетика. И опять стал смотреть на нее. Она заметила, подняла на него вопросительный взгляд. Он извинился, сказал:

– Ты стала такая красивая, Марианна!

Она улыбнулась.

Кончив работу, она еще какое-то время правила рукопись. Отцу никак не удавалось открыть новую бутылку вина. Она помогла. Он пошел на кухню, чтобы принести рюмку и для нее. Она крикнула вдогонку, где стоят рюмки, в ответ из кухни донеслось только громыханье посуды, потом все стихло, тогда она пошла за ним, чтобы помочь.

В комнате они сидели друг против друга, потягивали вино. Отец стал молча жестикулировать. Она сказала:

– Так говори же. Ты ведь затем и приехал. Или нет?

Отец, продолжая жестикулировать, отрицательно мотнул головой.

– Может, лучше прогуляемся?

Он ткнул пальцем в одну сторону, в другую и начал рассказывать:

– Ты, когда была ребенком, не хотела гулять со мной. Стоило мне сказать «прогулка», и ты уже хмурилась. Но на «вечернюю прогулку» немедленно соглашалась.