Женщина-левша - Петер Хандке

Они поднимались все выше, продираясь сквозь подлесок. Отовсюду доносилось птичье щебетанье. Маленький ручей звенел талой водой. Из дубовых стволов росли тонкие ветви, на которых шевелились сухие листья; полоски белой коры, свисая с берез, дрожали.

Они пересекли поляну, на краю которой сгрудились косули; увядшие травинки выглядывали из-под не очень глубокого снега и склонялись на ветру.

Чем выше они поднимались, тем светлее становилось вокруг. Их потные лица были исцарапаны. На вершине – путь к ней был не слишком долгим – они присели с подветренной стороны валуна и из сухого хвороста сложили костер.

Уже перевалило за полдень, они сидели у костра, глядя вниз, на долину, где время от времени в лучах солнца взблескивала проезжавшая машина; мальчуган держал в руках компас. Внезапно в долине вспыхнул длинный луч и тут же погас: открытое окно среди многих закрытых.

Было так холодно, что клубы дыма от костра, едва поднявшись с подветренной стороны над валуном, тотчас рассеивались и исчезали. Молодая женщина и мальчуган поели картошки, которую прихватили с собой в мешочке и испекли в золе, выпили горячего кофе из термоса. Она повернулась к сыну, тот неподвижно сидел, не отрывая глаз от долины. Она легонько погладила его по спине, и он, словно именно это и следовало сейчас сделать, рассмеялся.

Немного погодя она сказала:

– Однажды ты так же сидел у моря и часами смотрел на волны. Помнишь?

Мальчуган:

– Конечно. Было уже темно, но я не хотел уходить. Вы с отцом рассердились, вы опаздывали в отель. На тебе был зеленый костюм и белая кофточка с кружевными манжетами. А еще шляпа с большими полями, тебе приходилось ее держать из-за сильного ветра. На том берегу не было ракушек, только круглые камешки.

Она:

– Когда ты начинаешь вспоминать, я боюсь, как бы ты задним числом на чем-нибудь не поймал меня.

Мальчик:

– На другой день Бруно шутя толкнул тебя в платье и туфлях в море. На тебе были коричневые туфли на застежке с пуговкой…

Она:

– А помнишь, как однажды вечером ты лежал тихо-тихо на спине в песочнице перед домом?

Мальчик:

– Этого я совсем не помню.

Она сказала:

– Вот теперь-то наконец и я кое-что вспомнила! Ты заложил руки за голову и подогнул под себя ногу. Было лето, ночь стояла совсем ясная, без луны, одни звезды на небе. А ты лежал на спине в песочнице, словно тебе ни до чего дела нет.

Немного погодя мальчуган сказал:

– Может, потому, что в песочнице мне было так спокойно.

Они поглядывали вокруг, ели. Внезапно она рассмеялась, покачала головой. И стала рассказывать:

– Много лет назад я как-то видела картины одного американского художника, четырнадцать штук, поставленные в ряд, они изображали крестный путь Иисуса Христа – ты же помнишь, как он исходил кровавым потом на горе Елеонской, как его бичевали и так далее… Но на картинах не было ничего, кроме белого фона и черных штрихов, которые пересекали его вдоль и поперек. Предпоследняя картина – «Снятие с креста» – была почти вся заштрихована черным, а последняя, на которой Иисуса кладут в гроб, была неожиданно совсем белая. И вот что самое странное: я шла медленно вдоль этого ряда картин, и, когда дошла до последней, совсем белой, я внезапно, секунду-другую, видела на ней предыдущую, почти черную, как рябящее в глазах отражение, а потом опять только белую.

Они поглядывали вокруг, ели и пили. Мальчуган попытался свистнуть, но на холоде у него ничего не получилось. Молодая женщина сказала:

– Давай, перед тем как уйти, еще раз снимемся.

Мальчуган снимал ее громоздким старым «полароидом»^[3]. На снимке она вышла так, будто ее снимали снизу, точно она смотрела на снимавшего сверху вниз, стоя на фоне неба; еще вышли только самые верхушки деревьев. Она, словно испугавшись, воскликнула:

– Такими, значит, видятся взрослые детям!

Дома она села в ванну, и мальчуган тоже сел к ней. Они откинулись на спину, прикрыли глаза. Мальчик сказал:

– Я все еще вижу деревья на горе.

От воды шел пар. Их поселок в сумерках казался частицей леса, высившегося позади, и темнеющего неба. Мальчуган в ванне засвистел, она посмотрела на него, пожалуй, даже строго.

Ночью она сидела за пишущей машинкой и быстро печатала.

Днем она шла в толпе по пешеходной зоне городка, с пластиковой сумкой в руках, довольно помятой, которой, видимо, уже не раз пользовались. Среди людей, шедших впереди, был Бруно. Она следовала за ним, а он уходил все дальше. Немного погодя он словно случайно обернулся, и она тотчас сказала:

– В магазине, вот там, дальше, я недавно видела свитер – он тебе подойдет.

Она взяла его за руку, и они зашли в магазин, где продавщица – за ней стоял манекен – сидела, закрыв глаза, сложив красные огрубелые руки на коленях, и отдыхала; брови у нее свело, точно успокоение было болью, уголки губ опустились. Когда Марианна и Бруно вошли, она поднялась, опрокинув при этом свой стул, и споткнулась о валявшуюся на полу вешалку.

Она чихнула, надела очки; снова чихнула.

Молодая женщина заговорила с ней медленно, словно хотела ее успокоить:

– На прошлой неделе я видела у вас в витрине серый мужской свитер из кашемира.

Продавщица, перебирая пальцами, поискала на одной из полок. Марианна, заглянув ей через плечо, достала свитер и подала Бруно, чтобы он примерил. Из угла, где на полу стояла детская корзинка, послышался плач. Продавщица сказала:

– Я не рискую подходить к нему с таким насморком.

Молодая женщина пошла в угол, успокоила ребенка – просто нагнулась над ним, и только. Бруно был уже в свитере и смотрел на продавщицу, но та лишь пожала плечами и долго сморкалась. Марианна тихо сказала Бруно, чтобы он не снимал свитера. Он хотел заплатить, но она покачала головой, показала на себя и подала продавщице купюру. Продавщица ткнула пальцем в пустую кассу, тогда молодая женщина так же тихо сказала, что зайдет за сдачей завтра.

– Или вот что: зайдите вы ко мне. Да, зайдите ко мне!

Она быстро написала свой адрес.

– Вы же одна с младенцем. Не правда ли? Как приятно видеть в магазине человека, а не раскрашенный монстр. Извините, что я так говорю о вас, будто имею на это право.

Когда они выходили, продавщица достала карманное зеркальце и посмотрелась в него; поднесла к носу карандаш от насморка, провела им по губам.

На улице Марианна сказала Бруно:

– Так ты, значит, еще жив…

Бруно ответил даже как-то радостно:

– Иной раз вечером я сам как-то вдруг удивляюсь, что я все еще существую. Вчера, кстати, я заметил, что перестал считать дни, прожитые без тебя, – Он засмеялся. – Мне приснилось, что все люди, один за другим, сходят с ума. Все, кого поражала болезнь, начинали откровенно радоваться жизни, так что у нас, кто остался здоровым, совесть была чиста… Стефан спрашивает обо мне?