Странник - Александр Фомич Вельтман

дочери-невесты собираются на джок; молодые молдаване лихими наездниками толпой подскакали к ним, слезают с коней, и все становятся в кружок. Здесь вы видите, как безмолвствуют уста их, как их взоры прикованы к земле и как движутся руки, ноги и весь кружок. Долго продолжается мититика, и наконец следуют за ней сербешты, булгарешти и чабанешти[109]. Это веселее и живее.

LXXVIII

Но все, что продолжительно, теряет цену. Скука родилась от единообразия, и потому, не имея возможности разделять удовольствие джока и вплестись в венок румяных молдаванок, я говорю хозяину, милой Земфире и живой Зоице: мулт премултимеск! и тихими шагами иду тропинкой через холмы и лес с прелестной моей читательницей.

Я

Не правда ли, природа здесь прекрасна?

Вы в первый раз здесь?

Она

В первый раз.

Я

Вам нравится жизнь сельская?

Она

Ужасно!

Особенно, когда...

Я

Я понимаю вас!

Но вы меня, быть может, не поймете...

Она

Ах, как вы больно руку жмете!

Я

Простите мне! природу так любя,

От красоты ее теперь я вне себя!

Мне сладко здесь, я счастлив на свободе!

О, как живительна, как сладостна весна!

Примите поцелуй, назначенный природе,

Вы так же хороши и милы, как она!

LXXIX

Незаметным образом приблизились мы к тому месту, на котором по преданиям и по карте древней истории Бессарабии[110] лежит г. Тирас[111]; время стерло его с лица земли, и трудно отыскать его могилу; может быть, с. Паланка[112] есть то место, где жила нескромная переселенка с острова Мило[113]; она прекрасна и жива, как воображение пламенного, влюбленного Анакреона[114], власы ее, как блестящий поток струящейся лавы, легкие сандалии и тонкое, прозрачное, как облако, покрывало составляют всю ее одежду.

LXXX

Читатель, взор твой вероломен!

Но бог с тобой, смотри, смотри.

Ты видишь все! но будь же скромен

И никому не говори!

Гречанка юная не знает,

Зачем ты смотришь на нее,

Она от взоров не скрывает

Богатство дивное свое!

Но ты не в силах взор насытить,

Смутил тебя нечистый дух!

Злодей! ты ждешь, чтоб день потух,

Ты хочешь все у ней похитить!

LXXXI

Но, может быть, Тирас был там, где впоследствии славяне основали Бел-Город и где ныне Аккерман[115], это все равно для нас. Не Овидий[116] ли жил, спросят меня, за Днестровским лиманом? там виден город Овидиополь. Нет, скажу я, Овидий Назон был сослан Октавием Августом в г. Томи в Мезии, где теперь г. Мангалия; там жил 10 лет изгнанный поэт. Может быть, какой-нибудь генуэзский корабль завез надгробный его камень вместе с балластом на место нынешнего Овидиополя и неумышленно поселил в потомстве сомнение к преданиям.

Зачем нам знать, где жил изгнанник сей,

И прах его влачить с кладбища на кладбище?

Он жил, он пел, и вечное жилище

Поэта в памяти людей!

LXXXII

Теперь, добрые мои! перед нами Черное море. Воображению нашему представляется уже грозная стихия со всеми ее ужасами и тот корабль, который, помните вы, ветры носили в пучине, и та страшная минута, в которую все снасти лопнули, вода заструилась и бедные пассажиры воскликнули: гибель! Плач и вопли заглушили бурю, сердца облились кровью, и вы — бросили книгу из рук своих! Кто помнит из вас, милые охотники до чтения, Оберона[117] и те прелестные строфы, которые кончаются словами: Sie horen nicht?[118] Это также было на море, и в самую критическую, щекотливую минуту.

LXXXIII

Бурю на море мне никогда не случалось видеть; должна быть ужасна! я читал путешествие капитана Кука[119]; но бурю в чистом поле мне случалось видеть. Вот как описывает ее бурный поэт![120]

Поднявшись с цепи гор огромной,

Накинув мрачный саван свой,

Старуха-буря в туче темной

На мир сбирается войной,

Стихии ссорит и бунтует!

Ее союзник Ураган,

Жестокий сорванец, буян,

Свистит и что есть мочи дует!

Что встретит, где ни пролетит,

Все ломит, рвет, крутит, вертит,

Мутит, ерошит и волнует.

С полей, с равнин, с лесов и гор,

Взвивая пыль, песок и сор,

По поднебесью тучей носит,

И солнцу ясные глаза

И золотые волоса

Он дрянью пудрит и заносит.

И вот, нахлупя капишон,

Седую бровь как лес нахмуря,

Несется черной ведьмой буря;

За ней, пред ней, со всех сторон

Крутятся тучки; Аквилон[121],

Собравши ветров хор с полночи,

Ревет в честь бури что есть мочи.

Стучит, гремит, грохочет гром;

Как льстец, змеею молнья вьется;

В земле от страху сердце бьется.

Но слабым ли моим пером...

И т. д.

Тучи прежде времени угасили день; я не виноват, внимательные, добрые мои читатели.

День XIII

LXXXIV

Окончив драку, шум и споры,

Все тучи в западные горы

Ушли. Природа в тишине.

Уж на восточной стороне

Румянец заиграл Авроры[122].

И Феб[123], оставя сладкий сон,

Зевнул, супруге скорчил маску,

Надел плащ огненный, взял связку

Лучей, сел в пышный фаэтон[124]

И на лазурный небосклон

Пустился шагом. Пусть он едет...

Однако ж, я думаю, как скучно ему ездить всякий день по одной и той же дороге. Вообразите, что эта история продолжается слишком 7 тысяч лет[125] не говоря о безначальности и бесконечности.

LXXXV

Всякий, кто имеет права, должен ими пользоваться, иначе, со временем, он теряет их. Вследствие сего предложения я удаляюсь на время с поприща, предписываю всем читателям отправиться немедленно в Главный штаб Александра Великого и находиться при нем во всех его походах, согласно формуляру сего героя, который можно отыскать в историках: Юстине, Ариане, Квинте Курции, Плутархе, Птоломее, Диодоре Сицилийском; в