Причище-урочище - Елена Воздвиженская

и ещё каких-то, розовых, полосатых, названия которым Варя и не знала. И зимой, завёрнутая в газету, пастила душисто пахла летним полднем и яблочным садом. Когда Варя подбежала, прыгая на одной ножке от любопытства, к лавке, её никто и не заметил. Все увлечённо галдели, и каждый спешил высказать своё мнение. Только дети стояли, разинув рты, и внимательно слушали, о чём судачат взрослые.

– Это что же такое деется? – с чувством вопрошала баба Нина, высокая, тощая, как палка, и очень живая старушка, – Сроду у нас в деревне такого баловства не было. Пущай участковый разбирается.

– Вот и я баю, надо к Федотову идтить, – басом вторил дед Николай, – Это его работа, следует изловить вредителя. Нынче на председателя покусился, а завтра что – на стариков пойдёт вражина?! На детей?! Не для того мы супостата с нашей земли гнали, чтобы опосля сызнова гадёныши повылазили.

– А Васильеву-то, ничаво, на прок, поди, будет наука? – тихонько сказал какой-то женский голосок из толпы.

– Точно-точно, кой чёрт с им сделается, на пользу только.

– А может это Юрку хотели споймать? – предположила Таня, молодая мать, державшая на руках младенца.

– «Споймать», – передразнил её Славка, парень двадцати лет, невесть как оказавшийся тут в рабочее время, – Грамотейка.

– А ты мои ошибки не выискивай, чай не на уроке русского языка, – бойко парировала Таня.

– Танюха дело говорит, может и правда на Юрку напасть хотели, да ошиблись? – закивала баба Маша.

– Как бы там ни было, а Федотова надо вызвать из Лопатьево.

– Толька, а чего случилось-то? – прошептала Варя, склонившись к чумазому пацану, который с упоением ковырял в носу, одновременно шаркая носком сандалии в песке, а второй рукой вертя какой-то палкой, словно саблей. Анатолий был тот ещё виртуоз и умел делать разом несколько дел, поражая приятелей тем, что в его карманах завсегда водились какие-то диковинки: жёваные бумажные «пульки», коими так весело было стрелять через пустотелый стебель рогоза, цветные стёклышки, причудливые камешки, птичьи перья, ящерицын хвост, дохлый майский жук и прочие сокровища. Анатолий был парень нежадный и охотно делился с друзьями своим богатством, отчего те уважали Толика вдвойне.

– Да что, – важно ответил Толька, – На председателя нашего ночью напал кто-то, говорят. Это его жена рассказала соседке, а та бабе Соне, а та – остальным.

– Ого! – открыла, было, рот Варя, и тут же вспомнив про то, как приходила к ним Надя, и как они с бабусей позже принесли с реки русалочий венок, прикусила язык, – Неужто сработало?…

– А что рассказывают-то? – снова подступилась она к Тольке.

– Да кто что. Одни думают, что напал кто-то из тех, кому Васильев подлянку сделал – по работе, значит. У него с этим делом станется. Другие – что нашёл его кто-то из прошлого, когда он ещё на войне воевал. А бабка Соня и вовсе сказала, что это сам чёрт ему явился, ибо Степаныч – великий грешник и давно уж Божья кара над ним реет, вот и упала она ему на голову, – зашептал ей на ухо Анатолий, обтерев козявку о штаны.

Варя молчала, переваривая полученную информацию, а после, попрощавшись с Толиком, поспешила домой, чтобы поделиться с бабушкой новостями. Та выслушала внучку спокойно, пожала плечами:

– Знать ничаво не знаю. Ну, да участковый разберётся.

Варя прижалась к бабушке и горячо зашептала, понизив голос:

– Бабуся, ведь это же она? Водяница, правда? Ну, скажи, скажи, я никому!

Та глянула лукаво:

– Сама ведь всё знаешь, чего же спрашивать.

– И что же теперь будет? – восхищённо выдохнула Варя, – Я слышала, как баба Нина говорила, будто в бане напали на Васильева-то.

– Так русалки везде могут ходить. И на поле хороводы водят в туманные ночи, и по лугам бродят – цветы себе собирают, и в лесу можно их повстречать, реже, правда, да всё ж таки.

– Бабуся, да ведь ты говорила, что теперь русалки в деревню не ходят, после Зелёных святок?

– Дак то в дома, а баня испокон веку была местом тёмным. Не в том смысле, что плохим, а в том, что помещенье это не свячёное, духами облюбованное, на отшибе стоит – там и хозяин свой имеется, Банник, и Кикимора может завестись, ежели хозяин слаб. А у Банника жинка есть – Шишига. Та куда лютее своего муженька, коли не в настроеньи будет, так запарит до смерти, исхлещет веником, да пару такого напустит горячего, покуда с бедолаги кожа не слезет.

– Ужас какой, – Варькины глаза округлились, – И в нашей бане Шишига живёт?

– Может и живёт, да только мы с ними в согласии существуем. Я их не трогаю, они меня. У них свой час есть, тогда неча и соваться в баню. А в остальное время я там хозяйка.

– Бабушка, а с Васильевым теперь что будет? Что с ним русалка сделает? Утопит?…

– Ну, такому мы не дадим случиться. Проучим только.

– А как ты узнаешь, что пора?

– Заканчивать-то?

– Ага.

– А как на поклон придёт, так, значит, и баста, – засмеялась бабушка, – А он непременно придёт, как невмоготу сделается.

– Бабушка, а можно я с вами нынче на луга пойду? – улучив момент, подлизалась Варя.

– Нет, – голос бабушки тут же сделался строгим, – Неча тебе там делать. Дома останешься.

– А мне дома страшно одной, – заканючила Варька.

– Вот те раз. Ты что, маленькая что ли? Оставишь в задней избе свет, коли так, и спать ложись.

– А я всё равно без тебя не усну.

– Ничаво не знаю. Разговор окончен, – отрезала бабушка, – Ступай лукового пера нарви, окрошку я затеяла. Обедать станем.

К вечеру, как окутало синевой сад за окном, и улицу с другой стороны избы, бабушка засобиралась. Принялась складывать в небольшое лукошко, с которым они ходили за земляникой, клубок ниток, небольшое зеркальце на ручке, свечу и соль, достала из шкафа чёрную ткань и отрезала от неё небольшой кусочек, величиной с мужской носовой платок. Варя с интересом наблюдала за происходящим, но спрашивать что-либо побаивалась. Бабушка выглядела озабоченной и задумчивой, старалась ничего не забыть. Как только совсем стемнело, в сенцах тихонько стукнули.

– Заходи, Любаша, – отозвалась бабушка, – Я тебя уже поджидаю.

Та вошла, волнуясь и стреляя глазами по комнате, нигде надолго не задерживаясь взглядом. Левая кисть её была забинтована.

– Чего стряслось? – баба Тоня кивнула на руку.

– Да вот, чугунок стала из печи доставать, корове решила картохи напарить, а он возьми, да каким-то образом вывернись в ухвате-то. Ну, а я дурная, на автомате его схватила, когда он падать стал. Вот и… Да я сразу в холодную воду руку сунула, перевязала. Болит, конечно, но кожа цела вроде, покраснела только.

Бабушка покачала головой, поцокала.

– Я тебе потом скажу, чем лечить. А пока сядь-ко на стул, вот сюда. Я яйцом покатаю, чтоб малость с тебя стянуть чернь эту.

Любаня послушно села на пододвинутый бабушкой стул. А та взяла со стола заготовленное загодя свежее куриное яйцо и, присев, принялась катать им по Любанькиным ногам, затем перешла на живот, спину, грудь, плечи и закончила на макушке. Легонько стукнув острым концом по Любанькиному темечку, баба Тоня проговорила скороговоркой слова и быстрым движением разбила яйцо над тарелкой с водой, тоже приготовленной заранее. Вода всколыхнулась, что-то шлёпнулось в неё и Любанька ахнула.

– Это что, баб Тонь? Страх-то какой.

Губы её задрожали. Варе сделалось ужасно любопытно и она, не удержавшись, и забыв о том, что бабушка может и осерчать, подбежала к столу. Там, в неглубокой миске, в воде, барахталось нечто чёрное, маслянистое, похожее на ящерицу, но вместо хвоста тянулось у существа подобие крохотной человеческой ручки. Оно пищало и пыталось выкарабкаться из миски, но бабушка быстро захлопнула её крышкой, и понесла куда-то во двор. Люба, бледная и покрывшаяся мелкими каплями пота, согнулась пополам, и её вырвало прямо на пол. Она пыталась что-то сказать, Варя понимала, что ей очень стыдно, но не могла вымолвить ни слова. Следующие один за другим спазмы сотрясали её тело. Наконец, она успокоилась и опустила голову на руки.

– Ой, какая слабость меня накрыла… Всё кругом