Девушка из Золотого Рога - Курбан Саид

На этом месте доктор Хаса обычно выпивал коньяк и углублялся в чрезвычайно нудную работу о Nervus sympaticus. В этот раз, как ни странно, ему не хотелось ни коньяка, ни серьезной литературы. Он остановился посреди комнаты и точно знал, что причиной тому была сероглазая турчанка, которая неуверенными шагами вошла в его клинику.

«Дикий ребенок, более того, ангорская кошка», — подумал Хаса, вдруг ощутив непреодолимое желание погладить эту ангорскую кошку. Он сел и грустно покачал головой. С тех пор, как ушла Марион, все пошло наперекосяк, словно непрерывно шел дождь.

«Я бы называл ее — Ази, — подумал он, как бы между прочим. — В медицинском обществе по четвергам будут сплетничать, что я женился на ангорской кошке. Близкие друзья станут называть меня содомитом и умирать от зависти. Интересно, а турчанки увлекаются психоанализом?»

Прихватив с собой шляпу и пальто, он сел в машину и поехал на Уландштрассе, вызывая на этот раз возмущение общественности слишком медленной ездой.

Войдя с главного входа, Хаса в поисках таблички с фамилией Анбари поднялся до четвертого этажа, потом, уже изрядно запыхавшись, спустился вниз и узнал у привратника, что «дикари» живут во дворе, справа. Он долго звонил у двери со сломанной ручкой, пока заспанный домовладелец не поведал ему, что «дикари» празднуют сегодня турецкое рождество или что-то в этом роде. Более того, он даже узнал, где происходит торжество, и поспешил туда, но по дороге, одолеваемый сомнениями, он не решился войти в клуб. Не очень-то приятно было бы получить пощечину на глазах у всех этих людей. Оставалось только надеяться на то, что дикая девушка, может быть, выйдет из клуба одна. Доктор Хаса побродил по улице и спрятался от дождя под выступом дома, удивляясь тому, что турки тоже празднуют рождество.

Наконец в дверях появилась хрупкая фигурка девушки. Она в нерешительности посмотрела сначала на небо, затем на асфальт и поспешно надела шляпку.

— Ух, — произнесла она, с отвращением отряхнувшись, и застыла на месте, со слегка отвисшей нижней челюстью — перед ней стоял Хаса.

— Мне очень жаль, дитя мое — сказал он.

— Я не ваше дитя, меня зовут Азиадэ, — возразила она, переступая с одной ноги на другую, а потом нерешительно добавила, — дождь идет. Если мы будем долго стоять здесь, придет мой отец и отрежет вам губы. Что вы будете тогда делать?

— Я никогда больше не смогу целоваться, — ответил Хаса, робко протягивая руку, чтобы погладить Азиадэ.

— Нет! Нет! — сердито вскричала она. — Мой отец очень сильный.

Она на мгновение задумалась и потом отчаянно выпалила:

— Ну, пойдемте же, а то он и в самом деле сейчас придет.

Она пошла быстрыми шагами прочь и Хаса последовал за ней, отчаянно показывая на стоявшую наготове машину. Азиадэ отрицательно покачала головой.

— Нет, просто идите за мной, — сказала она, продолжая идти, и Хаса повиновался.

Они дошли до Витенбергплатц, когда снова зарядил дождь, и Азиадэ в нерешительности остановилась под козырьком одного из домов.

— Смилуйтесь, — робко попросил Хаса. — Разрешите проводить вас в какое-нибудь светлое, теплое, полное людьми кафе.

Азиадэ пристально посмотрела на него.

— Ужасный климат, — сказала она, — можно понять, почему мы никогда не завоевывали этой страны.

После чего она подняла глаза на небо и примирительно добавила:

— Я разрешаю вам сопровождать меня в кафе.

И это отнюдь не прозвучало, как поражение.

В кафе Азиадэ молча, с серьезным выражением лица склонилась над чашкой мокка. Она с удовольствием вдыхала аромат кофе, ощущая при этом легкое, приятное сердцебиение.

— Не сердитесь на меня, Азиадэ, — смущенно сказал Хаса, — это точно больше не повторится.

Азиадэ отложила чашку и растерянно посмотрела на него.

— Правда? — спросила она почти испуганно и прикусила губу.

Хаса облегченно протянул руку, Азиадэ благосклонно подала ему свою, которую он нежно и почтительно поцеловал, и мир был заключен.

Они сидели в переполненном кафе, совсем близко друг к другу, и Азиадэ рассказывала ему о негре из Тимбукту, о евнухах, научивших ее арабским молитвам, о том, что рю Гранд д’Опера прекрасней всех улиц Берлина вместе взятых, и о принце Абдул Кериме, за которого она должна была выйти замуж.

— Но вы же этого не сделаете? — озабоченно спросил Хаса.

— Я его никогда не видела. Знаю только, что ему тридцать лет. Он исчез после революции. Можно, конечно, считать, что он меня бросил, но у него вроде как не было другого выхода.

Хаса с сочувствием посмотрел на нее, подумав про себя, что иногда в революциях бывают и привлекательные стороны.

— А что вы собираетесь делать после завершения учебы?

Азиадэ мечтательно посмотрела на тарелку с пирожными и взяла себе шоколадное.

— Я выйду замуж за президента Соединенных Штатов или за короля Афганистана.

На губах у нее осталась сахарная пудра. Она весело протянула руку и вытянула себе сигарету из портсигара Хасы.

— Вы уже когда-нибудь любили? — вдруг спросил Хаса.

Тут Азиадэ, густо покраснев, отложила сигарету.

— Европейцы совсем не умеют себя вести, — сказала она, гневно сверкнув глазами. — С незнакомой женщиной не подобает вести разговоров о любви и рассматривать ее такими жадными глазами. Мы так же, как и вы, знаем толк в любви, только более спокойны и немногословны. За это нас и называют «дикарями».

В гневе она стала еще прекрасней. Зрачки ее расширились, она затянулась, выпустила дым вверх и вдруг поняла, что безнадежно влюбилась в Хасу.

Хаса озадаченно посмотрел на нее.

— Я не хотел вас обидеть, Азиадэ. Поверьте, это не простое любопытство, а… ну… Вы же понимаете? Эх…

Он смущенно замолчал. Может быть, ему все-таки нужно было прочитать хотя бы введение в психоанализ? Азиадэ с улыбкой посмотрела на него. До чего же беспомощны эти европейцы в выражении чувств. Тут не хватало, так сказать, стамбульской шлифовки.

Она отложила сигарету и благосклонно посмотрела на него.

— Ну, рассказывайте же, — спокойно сказала она.

— У меня в жизни уже была одна грустная история, потому я и расспрашиваю всех о любви. Я был когда-то женат, а потом развелся.

Азиадэ тихо слушала его, ротик ее был слегка приоткрыт, а верхняя губа приподнята. Внезапно она наклонилась и закашлялась. Все-таки странные люди, эти европейцы.

— Я понимаю — сказала она с сочувствием, — у вашей жены не могло быть детей, и вы ее оставили.

— Дети? — удивленно спросил Хаса. — Причем здесь дети? Марион никогда не хотела иметь детей.

— Она не хотела иметь детей? — удивилась в свою очередь Азиадэ. — Но ведь в этом ее предназначение.