Стрижи - Фернандо Арамбуру

Я вернулся в нашу спальню сильно раздосадованный вполне справедливыми аргументами брата. А также его иронией, которая была для меня в новинку. Думается, поэтому я и решил окоротить толстого, пока он не стал опасным. Когда мы снова очутились в своих постелях, я пригрозил: завтра же спрошу маму, спрошу в лицо, правда или нет, что она тайком хлещет бренди, а если окажется, что историю с бутылками он придумал, то не миновать ему взбучки, какой он в жизни своей не получал. Раулито ответил, что больше мне ничего рассказывать не станет, а я все равно рано или поздно узнаю правду.

А правда была такая: наша мама действительно втихаря попивала. Дома она обычно прикладывалась к бутылке ночью, когда никто не мог этого заметить. За порогом дома или на работе, как я подозреваю, такое случалось чаще, но она всегда крепко держалась на ногах. Видно, благодаря какой-то особенности в ее обмене веществ, эффект от выпитого был незаметен, или она знала некий хитрый прием. Однако мама не могла даже вообразить, что ее младший сынок следит за ней.

Мне в глубине души было наплевать, поддает она или нет. Сама же и страдала потом якобы от мигреней. Папа ведь тоже пил. Да и я выпивал со своими друзьями. В шестнадцать лет порой кажется, что выпивка – необходимое условие для перехода во взрослый мир.

Единственным членом нашей семьи, не пробовавшим тогда спиртного, был придурок Раулито. В те дни, когда он открыл мне мамину тайну, я с издевкой заявил брату, что он еще долго не станет мужчиной, если вообще когда-нибудь станет. И даже намекнул (не в первый раз), будто все указывает на то, что быть ему педиком. Я с таким пылом доказывал это, что довел Раулито до слез.

13.

Одна мысль не давала мне уснуть: «А если этот козел просто решил поссорить меня с мамой? Брат ведь все-таки не полный кретин. В некоторых вещах он, конечно, умом не блещет, но иногда действует достаточно ловко». Я лежал в темноте и не мог выкинуть из головы две бутылки бренди, стоявшие в тазу, и представлял себе, как мама пьет из горлышка, словно какой-нибудь алкаш, который не может остановиться, потому что организм требует все новые и новые дозы спиртного.

А вдруг Раулито привел меня в чулан с какой-то хитрой целью? А вдруг это он сам и спрятал бутылки в таз? Чем больше я думал, тем более правдоподобной казалась мне эта версия. Что получается? Я вижу две бутылки бренди, одна из них почти пустая, и, не ища новых доказательств, делаю вывод, что наша мама – алкоголичка. Меня это должно возмутить, и я в любом случае начну отдаляться от нее, избегать и таким образом, не просчитав последствий своего поведения, уступлю маму целиком и полностью жирному братцу. Может, именно на это он и рассчитывает? На это и надеется?

В итоге я рассудил так: чтобы покончить с сомнениями, нет ничего надежнее, чем начать собственное расследование. На следующий день, вернувшись из школы, я проверил бутылки – они были в том же состоянии, что и ночью: одна закупоренная, другая с остатками бренди. В доме никого не было. Папа и мама еще не пришли с работы, Раулито – из школы. Поэтому я мог пошарить в свое удовольствие – на полках и в ящиках, внутри шкафов, на шкафах и под ними, но не нашел ничего, что подтверждало бы мамино увлечение спиртным.

Думаю, она удивилась, когда вечером, после обычной гулянки с друзьями, я вдруг кинулся обнимать ее и звонко расцеловал в обе щеки. Это я-то, которого она считала черствым и холодным. В чем не раз меня упрекала, считая Раулито – к моей сильной досаде – образцом ласкового сына. Не стану отрицать: мне было приятно, что ей хочется видеть старшего более отзывчивым и она переживает из-за этого. Я был рад убедиться, что мама понимает разницу между моими редкими – и потому особенно ценными, скажем так, золотыми – знаками внимания и теми, которыми щедро осыпал ее Раулито – дешевыми, то есть медными.

Правда, фальшивый взрыв чувств с моей стороны позволил мне еще и принюхаться к ее дыханию. Никакого запаха бренди я не учуял, как и вообще запаха алкоголя. Мне сразу расхотелось играть в такие игры, изображая из себя сыщика, и я признался маме, что Раулито нашел в чулане пустые бутылки и утверждал, что она втихаря попивает. Когда я выпалил это, на лице у нее не осталось ни одного мускула, который не напрягся бы от гнева. Казалось, глаза ее как-то сразу разучились моргать. Она громко закричала, призывая Раулито на кухню. А так как он ответил из нашей комнаты, что готовит уроки, мама грозно повторила:

– Немедленно иди сюда!

Раулито вошел и спросил, что за беда тут у нас случилась. Мама встала перед ним:

– А ну снимай очки!

Она приказала это до странности спокойным голосом, словно в мгновение ока забыла о ярости, сжигавшей ее изнутри. И как только он выполнил приказ, мама – хрясь! – врезала ему по лицу с такой силой, что голова его резко повернулась на сто восемьдесят градусов.

14.

Один мой приятель по факультету – а до этого мы учились с ним в одном классе – закрутил роман с девицей, учившейся курсом старше. Она снимала квартиру вместе с другими студентками на улице Понсано, и после занятий я, случалось, шел с ними до площади Куатро Каминос, где прощался со своими спутниками и спускался в метро.

Дело было в конце октября 1980 года, вскоре после моего поступления в университет. Мы втроем шагали по улице Сан Франсиско де Салес, и тут я ненароком бросил взгляд на противоположный тротуар и узнал женщину в плаще. Это была мама. Она шла быстрым шагом, опустив повязанную платком голову и внимательно глядя на асфальт перед собой, словно желала проверить, куда ступает. Сперва я усомнился, что это действительно она, в первую очередь потому, что до нашего дома отсюда было слишком далеко и ей вроде бы совершенно нечего было здесь делать. Я собрался окликнуть ее или хотя бы махнуть ей рукой, хотя на широкой улице с сильным движением пришлось бы кричать во все горло, чтобы мама меня услышала. И я все равно закричал бы, но передумал, заметив толстого подростка, который шагал,