Красное и белое, или Люсьен Левен - Стендаль

– Сегодня это – самое существенное. Как только вы сделаете все, что окажется в ваших силах, ищите меня повсюду. Вот распорядок моего дня. Через час я отправлюсь в министерство финансов, оттуда к N., от него к N. Вы чрезвычайно обяжете меня, держа меня в курсе всего, что предпримете.

– А ваше сиятельство поставило меня в известность обо всем, что вами предпринято? – с многозначительным видом спросил Люсьен.

– Честное слово! – ответил министр. – Я ни единым звуком не обмолвился Крапару; я поручаю вам дело, к которому с моей стороны никто еще не прикоснулся.

– Разрешите, ваше сиятельство, со всею должною почтительностью заявить вам, что если я замечу какого-нибудь полицейского агента, я удалюсь. Это неподходящее для меня соседство.

– Не возражаю, дорогой мой адъютант, если это будет агент моей полиции. Но могу ли я взять на себя перед вами ответственность за глупости, которые могут наделать другие полиции? Я не хочу и не могу скрывать от вас что бы то ни было. Кто мне поручится, что тотчас же после моего отъезда кое-кем не было дано такое же поручение другому министру? Во дворце царит сильная тревога: статья в «National» гнусна именно своею сдержанностью. В ней много хитрости, высокомерного презрения. В гостиных ее прочтут до конца. Это не тон «Tribune». Ax, почему Гизо не назначил господина Карреля государственным советником!

– Он отказался бы категорически. Лучше быть кандидатом в президенты французской республики, нежели государственным советником. Государственный советник получает двадцать тысяч франков, а он – тридцать шесть тысяч за то, что открыто высказывает свои мысли. К тому же его имя у всех на устах. Но даже если бы он сам оказался у постели Кортиса, дуэли у меня не будет.

Эта тирада настоящего молодого человека, произнесенная с горячностью, по-видимому, не слишком пришлась по вкусу его сиятельству.

– До свиданья, до свиданья, мой дорогой, желаю успеха! Я открываю вам неограниченный кредит; держите меня в курсе всего, что случится. Если меня здесь не будет, не откажите в любезности разыскать меня.

Люсьен возвратился к себе в кабинет решительным шагом человека, идущего в атаку на батарею, – с той лишь небольшой разницей, что он думал не о славе, а об ожидающем его позоре.

В кабинете он застал Дебака.

– Жена Кортиса прислала письмо. Вот оно.

Люсьен взял письмо.

…В госпитале мой несчастный супруг не окружен в достаточной мере заботами. Для того чтобы я могла уделить ему должное внимание, мне совершенно необходимо иметь кого-нибудь, кто заменил бы меня около его несчастных детей, которым предстоит сделаться сиротами… Мой муж насмерть сражен на ступенях трона и алтаря… Я взываю к правосудию вашего сиятельства…

«К черту его сиятельство! – подумал Люсьен. – Я не могу сказать, что письмо адресовано мне».

– Который час? – спросил он Дебака. Он желал иметь неоспоримого свидетеля.

– Без четверти шесть. В министерстве нет уже ни души.

Люсьен отметил этот час на листе бумаги, потом позвал канцелярского служителя – шпиона.

– Если кто-нибудь спросит меня вечером, скажите, что я ушел в шесть часов.

Люсьен обратил внимание на то, что взор Дебака, обычно столь спокойный, горел от любопытства и желания вмешаться. «Возможно, что вы, мой друг, – подумал он, – просто-напросто плут или даже соглядатай генерала Р.».

– Дело в том, – пояснил Люсьен с довольно равнодушным видом, – что я обещал быть на загородном обеде: могут подумать, что я заставляю себя ждать, точно вельможа.

Он посмотрел в глаза Дебаку: в них сразу погас весь огонь.

Глава сорок четвертая

Люсьен помчался в…ский госпиталь. Он приказал привратнику проводить его к дежурному хирургу. Во дворе госпиталя он встретил двух врачей, назвал себя, свое звание и должность и попросил обоих на минуту последовать за ним. Он был с ними так изысканно вежлив, что им не пришло в голову отказать ему.

«Хорошо, – подумал Люсьен. – Мне не придется оставаться с глазу на глаз с кем бы то ни было; это весьма существенно».

– Скажите, пожалуйста, который час? – спросил он шедшего рядом с ним привратника.

– Половина седьмого.

«Значит, я потратил только двадцать восемь минут на переезд от министерства до госпиталя и могу это доказать».

Войдя к дежурному хирургу, он попросил его ознакомиться с письмом министра.

– Господа, – обратился он ко всем трем врачам, стоявшим рядом, – руководство министерства внутренних дел стало жертвою клеветы в связи с одним раненым, неким Кортисом, принадлежащим, по слухам, к республиканской партии… Было упомянуто слово «опиум»; честь вашего госпиталя и ваша ответственность как правительственных служащих требует, чтобы все, что произойдет у постели раненого Кортиса, протекало в атмосфере самой широкой гласности. Нельзя допустить, чтобы оппозиционные газеты могли найти здесь повод для клеветы. Быть может, они подошлют своих сотрудников. Не находите ли вы, господа, уместным пригласить сюда ординатора и главного хирурга?

За обоими врачами послали практикантов.

– Не считаете ли вы, что было бы весьма кстати поместить у койки Кортиса двух санитаров, людей благоразумных и неспособных на ложь?

Слова эти были поняты наиболее пожилым из присутствовавших врачей в том смысле, в каком их поняли бы за четыре года до того. Он назвал двух санитаров, в прежнее время принадлежавших к конгрегации, двух отъявленных плутов; один из хирургов ушел сразу же, чтобы поставить их на дежурство. Врачи и хирурги быстро стали стекаться в дежурную комнату; однако царило глубокое молчание, и у всех был мрачный вид. Увидав, что врачей и хирургов собралось уже семь человек, Люсьен сказал им:

– Господа, предлагаю вам от имени господина министра внутренних дел, приказ которого у меня в кармане, предоставить Кортису такой уход, как если бы он принадлежал к самым состоятельным кругам общества. Мне кажется, что это в наших общих интересах.

Все без исключения, хоть и нерешительно, согласились с этим.

– Не следует ли нам всем отправиться к постели больного, а затем устроить консилиум? Я попрошу вкратце запротоколировать все, что будет говориться, и передам протокол господину министру внутренних дел.

Решительный вид Люсьена устранил всякую возможность возражений со стороны этих господ, большинство которых предполагало провести вечер с большей пользой для себя или более весело.

– Но, сударь, я видел Кортиса сегодня утром, – уверенным тоном заявил сухой человечек с лицом скряги, – это почти мертвец. К чему консилиум?

– С вашего замечания, сударь, я и начну протокол.

– Но, сударь, я говорил не для того, чтобы мои слова были повторены…

– Повторены! Вы забываетесь, милостивый государь. Имею честь заверить вас, что