Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Я отнёс Кутуя в сторону.

– Кто это? За что? – спрашивал я.

– Он знает, он знает!.. – серел он каменным лицом Цезаря.

Мне так и не удалось узнать, кто был этот высокий человек (да пусть простит он нас). Но в отношении Кутуя понял: обид не прощает.

Когда я женился, мы ещё раз семьями съездили на Лебяжье. Собрали лисичек, Кутуй отварил их в малой воде, и тогда я попробовал восхитительный душистый бульон из лисичек, сытный и душистый.

Мы расселись на веранде, отдыхали. Я сказал, что в Москве нас (его и меня) называют не иначе, как татаре, а в Казани – манкуртами. И могилы наши будут сиры.

– Ну и плевать, – сказал Кутуй.

Вскоре, после дефолта, когда в Казани стало невозможно жить, без работы, без средств к существованию, я уехал в Москву. В редкие приезды посещал старого друга. Он радовался моему звонку, как ребёнок, кричал в трубку: «Когда? Завтра? Нет, сейчас! Сколько минут тебе нужно на дорогу?».

За полтора года до кончины он не принимал вина. С новой силой его связала духовная близость со Светланой Григорьевной. Он мало двигался, ограничиваясь лишь пространством комнат, – а в таких условиях шейка бедра становится ахиллесовой пятой пожилых людей, она ломается легко, без малейшего хруста, отделяется, как молочный зуб от корня, и уже не привьётся никогда.

Он постарел, превратился с виду в хрупкого мальчика, ослабевшие ноги отончали. Он страшно был недоволен происходящим вокруг, не принимал новое время. Негодовал, точь-в-точь как Иван Бунин, в свою пору люто возненавидевший новую формацию. Они были людьми своего времени, служили ему. А новые порядки перечеркнули их идеалы. Рустема Кутуя не то что не впустили в вагон, облапошили, он сам отказался садиться в этот скотский товарняк, грязный, залитый парламентской кровью, в который его звали жулики, рвачи и лицемеры. И вон он, хрупкий, в свитере ручной вязки, с торчащими, как у отрока, плечами, с посохом в руке остался стоять на сумеречной площадке – там, у обрыва над Казанкой, на тихой советской станции «Новаторов».

Январь, 2010

Дядя

Мой дядя по матери служил в кремлёвских парадных войсках, рослый видный брюнет, с хорошими манерами. В него были влюблены все его племянницы и не только. Работал он заместителем начальника цеха на заводе «Точмаш».

Ежегодно 24 июля он смотрел по телевизору Парад Победы, вспоминал свою службу в Московском Кремле.

И 24 июля 1995 года не было исключением. Затем с сыном-подростком он поехал на дачу, в Дербышки.

Толпа с баулами сошла с электрички и начала переходить пути. Вдруг объявили «скорый», толпа рассыпалась, кто-то упал, «скорый» пронзительно сигналил, какая-то женщина с сумкой лежала между рельсов, брыкалась, а её муж спасал – судорожно дёргал вещевую коляску через рельсы…

Какое расстояние было между несущимся поездом и лежащей женщиной, видел, наверное, только дядя. Он развернулся, побежал, схватил несчастную, отбросил на насыпь, а сам отшагнул назад… Локомотив лишь краем его задел – раздался треск лопнувших костей, рослого мужчину унесло как фантик.

Сын подбежал, у отца вылезли глаза, с мальчиком случился шок. А толпа продолжала драпать, со жратвой и водкой. Бежала без оглядки и спасённая женщина вместе с мужем, сохранившим свою тележку. Наверное, они испугались, что им предъявят за труп, ведь тогда всем «предъявляли», а СМИ визжали о деньгах – «не дай себе засохнуть!»

Лишь два охломона, пившие в кустах водку, оценили ситуацию. Сначала они, качаясь, смачно и во всё горло материли удирающих, а потом ножом раздвинули зубы одеревеневшему подростку, влили прилично водки, привели в чувство…

Об этом происшествии оперативно написала «Вечерняя «Казань» и, говорят, – «Республика Татарстан».

Люди прислали негодующие письма, предлагали назвать именем погибшего одну из улиц Казани.

Покричали, забыли.

Но мы его помним.

Его звали Нигматуллин Ильдус. Рослый красивый мужчина с хорошими манерами. Недаром в него были влюблены все его племянницы, и не только.

2015

Повести

Я – дочь Исхака!

(Сага Татарской слободы)

Из тюрьмы пришёл в слободу Яна Биста – в подвал кирпичного дома, что стоял на углу комендатуры Пушносиндиката. С лежака глядел в окно на людские ступни: суета…

– Дочка, сбегай в ОРС за чекушкой.

Уходя, голопятая, поглядывала в дверь: из самшитовой шкатулки доставал мусульманин кресты, говорил «Бисмилла…», лучил синие булгарские глаза…

О чём думал унтер, георгиевский кавалер? О царской службе в Крыму, о германской? О галицких болотах, изнуряющих кавалерию? Или о том, как рубил красных, а после белых, закаляя клинок в стылых от ужаса кровях. Где справедливость – конь уже не искал, не прядал ушами, лишь ржал тоскливо. Девять лет под ружьём. Изнывая, звала пахотная земля… И дезертиры на дорогах встречались толпами. Их догоняли – казаки, бандиты, корниловцы, красные – вертали и ставили под ружьё. На такие случаи мамлюк-идальго хранил в карманах шинели два скомканных носовых платка – будёновку и картуз с белогвардейской кокардой.

Нынче он – как ошкуренный кол, ни хутора, ни землицы. В окне казённого жилья мелькают каблуки да подошвы: маета… И кавалеристу никого не хотелось видеть, кроме разве что лошадиных морд.

– Гульзиган, я возчиком пойду, – улыбался в усы. И малютка взлетала на колени, обнимала, трогала щетину и брови. В синих глазах булгарина мерещился дальний отсвет. То костры кочевья, отблески битв и разгром Судебея и Джебе, лучших полководцев Батыя, а затем факельный свет в спасительных лесах Апастовского района, в дебрях близ деревни Булгаер (земля булгар), где он родился.

– Отведу душу в беседах с мерином.

Кто-то из бывших мчит по Парижу таксо, кто-то тачку по Колыме, а он – здесь, в новотатарской хляби, тянет судьбу за вожжу: возит в ОРС меховщиков лук да картошку. И весь пейзаж перед глазами: ходкая лошадиная репица, да хлопает селезёнка.

Маусижиган, или просто Мауси, младшая жена (старшая хатын[8] жила с детьми за зиратом), работала на Пушносиндикате – бывшем кожевенном заводе имени Пугачёва. Квасила шкуры по методу дореволюционного немца Зальма: овсяная мука, горячая вода и дрожжи.

С сибирской язвой на ноге сосед