По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

Где-то здесь, за горой[17].

Да, вот так.

Но Илье ничем и не повеяло. Каспля была почти чужая. Всюду серо-зеленые шинели, всюду немецкая речь, мотоциклы, флаги со свастикой. Эта свастика – как морок, какой-то нервный вихрь. Пугающе заломленный крест. Что значит? Какой-то винт от мотора.

– Что вы думаете по этому поводу? – спросил Пален.

И в сознании Ильи прочертила круг эта свастика, разрубая все на калейдоскоп.

Он затянулся сигаретой. Фурман говорил.

– Герр Фурман недоумевает, – продолжал Пален, – что имелось в виду? По его мнению, здесь сошлось все наихудшее: климат, ландшафт, история, раса. Я прошу прощения, господин Кузеньков, но ему представляется, что наш, образно говоря, корабль, вошел в воды Ледовитого океана, в пределы обитания… эскимосских племен. Особенно это касается крестьян, касается военнопленных красноармейцев, которые… когда они бредут колонной в своих коричневых шинелях до пят, как в азиатских халатах, желтолицые, с узкими глазами, с заросшими скулами… У какого безумца, спрашивает он, могла возникнуть эта… эта идея? Сакральной России?

Илья собирался с мыслями.

– Это было… было уже в былинах, всяких сказаниях… Так решил сам народ.

Пален перевел. Фурман гортанно просмеялся, так что водитель быстро взглянул на него и снова обратился к дороге, уходящей куда-то меж ночью и пылающим вечером.

Фурман заговорил снова.

– Довольно нескромно с его стороны, – переводил Пален, – так-то называть скопища убогих жилищ, в которых кишат… кишат насекомые, животные и люди. Скопища среди самого безобразного ландшафта… С этими болотами, дебрями. Еще ноябрь, а уже жуткая холодина, собачья холодина. И когда подумаешь, что это все тянется в какую-то бесконечность, куда-то к Уралу и за Урал… и вспомнишь, как решил все это назвать сам народ, то… то на ум приходит одна только мысль. Одна такая мысль… Да это же басня. Как его… – Пален обернулся к Фурману и подсказал: – La Fontaine.

Тот щелкнул длинными сильными пальцами и коротко, зло просмеялся:

– Ja, ja Lafontaine, Franzose!

– Да, да, Лафонтен, – говорил Пален с улыбкой. – Потому-то, наверное, французов и тянуло сюда, – продолжал он переводить. – В баснословные, так сказать, места. Но… – Пален посмотрел на Илью, – не к ночи будь помянут Наполеон. Герр Мушкетов очень проникновенно изобразил его, так сказать, отбытие из Смоленска. Впрочем, – сказал он еще тише, – об этом необязательно говорить ему. Он и так не в лучшем расположении духа.

Илья молча докуривал сигарету.

Быстро темнело. Справа над лесом уже только алые полосы тянулись, слева надвигалась ночь. Водитель сбавил скорость, ехал осторожно, пытливо вглядываясь в дорогу.

Вдруг где-то далеко в стороне, за лесом ледяное сине-свинцовое небо прочертила огненная очередь, потом другая, потом всплеснулся оранжевый огонь, и снова все погасло. Сквозь урчание мотора донеслись хлопки.

Фурман заговорил. Пален переводил:

– Здесь действительно баснословные места, будто сочиненные каким-то злобным скверным сказочником. Разве добрый мог придумать такие дороги?

И тут, словно подтверждая вывод Фурмана, автомобиль хорошенько тряхнуло. Он громко кашлянул и, кажется, выругался. Sauerei – это вроде бы беспорядок, свинство.

Фурман говорил с тихой яростью, Пален переводил:

– Однажды наша машина тридцать пять километров преодолевала тридцать шесть часов! Мы ехали по плывунам из глины. А это была ваша обычная сельская дорога. Хлипкие мосты готовы были развалиться. И поблизости стояли деревни. Но никому из крестьянских жителей и в голову не приходило что-то предпринять. И ведь не назло нам, а прежде всего назло себе. Так они существовали тысячу лет, эти крестьяне и дорога. Деревни нас поразили…

– Ja! Herr Kuzen’kov! – энергично воскликнул Фурман.

Пален переводил:

– Это ведь не дома в обычном понимании, а хижины. Но попадались и хорошие дома. Но они были ободраны снаружи и внутри. Когда мы спрашивали хозяина, в чем дело, он отвечал, что так лучше, не придут комиссары с поборами. В одном дровяном сарае мы обнаружили куски икон среди поленьев. А в отхожем месте у одной фрау, седой и горбатой, мы увидели небольшие иконки. На наш вопрос был дан такой ответ: дома их вешать было опасно. И когда мы сказали, что теперь это можно сделать, фрау упала на колени и стала хватать наши сапоги. Удивительно, но большевики поставили себе задачу уничтожить все лучшее здесь. И так-то эта земля безобразна. А они захотели обезобразить ее еще сильнее. Зачем? Зачем…

– …Herr Kuzen’kov? – спрашивал большой Фурман со своего места, глядя вперед.

Ответа он, видимо, и не ожидал. Просто вид этих полей, дальних лесов подействовал на него таким образом, что ему захотелось… заговорить их? Противопоставить этой пугающей неопределенности ясность своих выводов? Впрочем, пока выводов и не было.

Но вскоре поспели и они.

– Herr Khupel’… – говорил Фурман, полуобернувшись к Палену.

– …то есть я, – объяснял Пален и переводил дальше, – дал ему почитать некоторые русские книги. Это был Бунин, был Толстой. Бунин – романтический помещик. Он наслаждался всем этим. Его привлекало запустение. Ему нравился хаос русской жизни. При таком помещике, конечно, крестьяне не станут ничего делать. Но им и самим все это было по сердцу. Лень и разруха были уже тогда. И я понял!

Здесь Фурман снова прищелкнул сильными пальцами.

– …понял, в чем дело. Русский не имеет инициативы от рождения. Он сам ни за что ничего не будет предпринимать для улучшения своей жизни, точнее, своего примитивного существования. Недаром одного царя прозвали Палка.

– Палкин, – поправил машинально Илья.

– Это и есть главный царь и вождь русского – Палка. Поэтому мы сюда и пришли, – неожиданно заключил Пален, то есть Фурман. – Россия может быть кормилицей всего мира, а уж Германии точно. И мы наладим здесь дороги, построим вместо хижин дома. Пригоним сельскохозяйственную технику. Возведем зернохранилища, фермы, распланируем поля, пастбища. Возьмем инициативу в свои руки…

– …Herr Kuzen’kov! – воскликнул Фурман.

Илья молчал. Что он мог ответить?

Но в ответ заговорил Пален Хупель. Что именно он говорил, Илья не понимал, успевая переводить лишь отдельные слова. Среди них был и Verzhavsk. Илья помрачнел. Это слово сейчас меньше всего ему хотелось бы слышать. Оно было слишком оголенным здесь, в трясущейся накуренной машине. Да, в машине, полной дыма и чужой ломкой жестяной речи. Он с негодованием думал о Палене Хупеле, ругал себя за раскрытие этого слова. Ведь оно было… как пароль! Пароль от прежней жизни, некий ключ, которым можно отомкнуть прошлое, яркое и чистое, как озеро, как глаза бабы Марты Берёсты, рассказы и планы Евграфа Васильевича Изуметнова, как дружба с Аней и… и Сенькой.

Правда, он вспомнил, что Пален уже знал это слово, когда Илья с ним познакомился. Пален