По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

class="p1">А комиссар Салазьев хмыкнет, поведет своим носом-сапожком, пошевелит щеточкой усов, взглянет этак задиристо-глумливо и про себя наверняка вновь скажет, что шахтер-стахановец и в небе должен быть таковым. Хотя Арсений ему в тот первый раз уже разъяснил, что стахановцем он стать так и не успел, ушел в летное училище. Да и не было у других таких условий, как у Стаханова, когда он перекрыл норму добычи в четырнадцать раз. А за эту реплику Салазьев уже ухватился, начал дергать, выспрашивать. Арсений тысячу раз пожалел, что сорвалось с языка, и всячески отнекивался и в конце концов сознался, что просто до сей поры люто завидует Алексею Григорьевичу Стаханову, ведь тот, как и Арсений, начинал в шахте коногоном. А вон каких высот добился.

…Но на самом деле Арсений был счастлив и на своей высоте. В шахте он продолжал мечтать о небе. И – вырвался.

Временами ему снится шахта, угольная кромешная тьма, фырканье лошади, стук вагонетки, тяжелое дыхание. И бесконечность проходов и лет. Будто уже долго он там, но подъемник оборвался, и выхода нет и не будет. Это настоящий кошмар.

Но когда он все-таки заканчивается и Арсений распахивает глаза, трудно дыша и мгновенно понимая, что это был сон, что из шахты он давно вышел и никогда не вернется туда, и более того, он не просто вышел, а завоевал право на небо, – вот тогда он переживает ни с чем не сравнимое чувство. Это блаженство, экстаз, высшее счастье.

А отстранить от полетов могут запросто. Арсений был свидетелем того, как из-за каких-то пустяков ломались судьбы летчиков. Из-за пьянки, дурацкого анекдота, неверного шага, истолкованного как трусость. И никакие уговоры, клятвы, даже слезы – лили слезы задубелые вояки, а как же, – ничто уже не могло переменить судьбу летчика, вновь обреченного стать пешеходом, в лучшем случае – в технической службе аэродрома, а то и в пехоте.

И Арсений боялся комиссара Салазьева.

…И решение уже было принято. Для атаки необходимо набрать высоту. И Арсений потянул ручку управления. Самолет послушно пошел в синеве вверх, вверх. Но немец его уже заметил. И стрелок дал длинную очередь из двух спаренных пулеметов.

Арсений даже не услышал, а скорее почувствовал эти свинцовые бритвенные струи, пронесшиеся где-то рядом. Стрелок жаждал сбрить его жизнь напрочь.

Арсений забирался еще выше, а потом бросил самолет вниз.

Ю-88, зеленый, с желтыми концами крыльев и крестами на них и на хвосте, в два с половиной раза больше И-16, как будто недвижно лежал, распластавшись на облаках, как будто это была какая-то новогодняя игрушка на вате, – у Арсения мелькнуло воспоминание о том, что командирскому сыну такую кто-то и подарил однажды. Но стволы пулеметиков выхаркивали с огнем совсем не игрушечные штучки. В одном из боев выпрыгнувшего из горящего «яка» летчика Левона Паатяна такие пулеметы превратили в дуршлаг. Потом его никто не мог узнать. Они растерзали его своими клювами-сверлами. Хотя до этого кто-то вел речи о якобы рыцарских замашках летчиков люфтваффе. Но выпрыгнувший на парашюте соперник разве не заслуживает – не жалости, а снисхождения? Жизни? До следующего раза?

Арсений до этого случая так и считал. И как-то не тронул сбитого летчика, упавшего брюхом на молодые сосенки, выскочившего из кабины и задравшего голову к подлетающему самолету Арсения. Пальцы немели на гашетке, одно движение – и этот парень в короткой коричневой кожаной куртке с меховым воротником, в шлемофоне, с кислородной маской на лице, мигом превратится в рваный труп… И ведь в мозгу тогда вспыхнуло воспоминание из детства – воспоминание о немце рогатом и с хоботом, отравившем его батьку… Но летчик уже сорвал маску. Из-под шлема выпали светлые волосы, распавшиеся на два крыла, как у Ильи… Арсений пролетел мимо, качнул крылом. До следующего раза, Ганс, если, конечно, выживешь и не будешь взят в плен.

Но после расстрела Левона, – и Арсений ничем не мог ему помочь, весь боекомплект закончился, – не было уже и речи о каком-то там рыцарстве, к черту! Тевтонца надо истреблять. Либо он истребит безжалостно тебя, твоих друзей, твоих родных. Эта война сразу зачеркнула какие-то правила, понятия. Она была бесчеловечна. Никто никого не жалел. И своих жалели, только исходя из целесообразности. Через год войны Арсений вполне постиг эту философию.

«Ишачок» закладывал вираж над Ю-88. Конечно, истребитель был рядом с ним, как оса над летящей рыбиной, что ли…

Арсений надавил на гашетки, и очереди его пулеметов полоснули по этой летящей хищной ядовитой рыбине. Но и стрелок Ю-88 не дремал, прошил очередью правое крыло. Арсений это вначале почувствовал, а потом уже и увидел дыры. Его самолет сорвался в штопор. Обычное дело. И-16 как капризная девица, чуть что – брык и завертелась юлой.

Внизу мелькала земля – не земля, а… тундра, и самолет пробил ее с легкостью и устремился дальше. Арсений резко дал рули на вывод из штопора, но самолет продолжал вращаться. Арсений сильно толкнул ручку управления вперед… Истребитель вышел в горизонтальный полет. И внизу он увидел и настоящую землю, зеленый лес, свинцовую ленту какой-то реки, может, Западной Двины.

Быстро оглянулся направо и налево: никого.

И снова повел самолет вверх, нырнул в облака. Все работало нормально. Движок послушно гудел. Ол райт!

Летать во время боя в непроницаемой облачной пелене опасно, можно ненароком столкнуться с противником или со своими.

Но вот снова самолет вырвался в тот, другой мир, залитый солнцем. Арсений зорко осматривался. В синеве не было видно Ю-88. Значит, немец тоже ушел в облака, предпочитая идти по приборам.

50

…И все же Арсений успел заметить след: черный дым, забирающий к югу. И он повернул самолет туда. «Юнкерс» дымил, это означало, что пули угодили, скорее всего, в правый мотор. Потому, наверное, немец и повернул на юг, чтобы дотянуть до какого-то ближайшего аэродрома. Какого?

Он шел некоторое время над тундрой. Но дымок уже растаял, и ничего не было видно. «Юнкерс» закутался в вату. Искать его уже, по-видимому, было бесполезно.

Арсений громко выругался.

И уловил звук, то есть свой голос.

Это было как-то странно среди ровного гула мотора, посреди этой гигантской серо-белой равнины облаков, под ярким вечным солнцем.

Что теперь делать? Задания он не выполнил, его звено куда-то подевалось. «Юнкерс» упущен. И самолет летит бесцельно.

Арсений сел поудобнее на парашюте. Оглянулся. Представил щеточку усов и особенный взгляд Салазьева. Комиссарский нос как будто вечно что-то вынюхивает. Не раз уже Арсений благодарил… кого?