Вся правда о Муллинерах - Пэлем Грэнвил Вудхауз

Что-то вроде концерта было устроено в курительной через коридор от буфета «Отдыха удильщика», и Пинта Портера, большой меломан, оставил дверь открытой, чтобы без помехи наслаждаться музыкой и пением. Благодаря этому мы сподобились услышать «Мандалей» Киплинга, «Я спою тебе песни Аравии», «Милого мичмана» и «Развеселого Дженкинса». Затем пианино снова забренчало, и раздались не столь знакомые куплеты.

Слова доносились до нас негромко, но ясно.

Да, жили рыцари когда-то,

Лихие, бодрые ребята,

Но лишь из книг о них известно нам.

Они рубились, что есть силы,

Чтоб угодить красотке милой,

Круша друг друга за улыбки дам.

Теперь мужчины мягче ваты,

Кротки и даже трусоваты,

На пресность жизнь их обрекла.

Для них великий подвиг чести

Преподнести своей невесте

Кольцо с большим брильянтом из стекла.

Как ни печально то для нас,

Но Галахедов нет сейчас,

Лишь рыцари тех романтичных дней

Влезали в латы, брали меч,

Чтоб даму сердца поразвлечь,

Врагу наддать и подлизаться к ней.

Себя ее слугой назначив,

На шлем перчатку присобачив,

Не ждали ничего они взамен —

Тогда была ведь дама истой дамой,

И джентльменом — джентльмен.

Херес На Девять Пенсов вздохнул.

— Верно, — сказал он. — Вот уж верно.

А певец продолжал:

Сэр Клод воскликнет, съев обед:

«Моей прекрасней в мире нет!

Всех баб иных уложит на лопатки!»

Вскричит другой: «Возьми мгновенно

Назад свои слова, презренный!

Не то как раз схлопочешь по сопатке!»

И на ристалище вдвоем

Решают спор они копьем,

И горячат коней в честь дам под тентом.

Они сшибаются, и вот

На землю падает сэр Клод

С дырой в груди — весомым аргументом.

Херес На Девять Пенсов снова вздохнул.

— Это правда, — возвысил он свой голос. — Мы живем в дни упадка, джентльмены. Где теперь чудесная старинная беззаветная доблесть? Где, — вопросил Херес На Девять Пенсов с застенчивым пылом, — найдем мы в это прозаическое нынешнее время тот дух благородства, который в старину вдохновлял рыцарей на странствия, исполненные страшных опасностей, на свершение подвигов для того лишь, чтобы исполнить волю прекрасной дамы?

— В роду Муллинеров, — сказал мистер Муллинер и сделал паузу, чтобы отхлебнуть подогретое шотландское виски с лимонным соком, — в клане, к которому я имею честь принадлежать, дух благородства, о котором вы упомянули, все еще сохраняется во всей своей первозданной мощи. И едва ли я могу привести тому лучший пример, чем поведать историю Мервина, сына моего кузена, и клубники.

— Но мне хотелось бы послушать концерт, — умоляюще прервал его Ром С Молоком. — Я как раз услышал, что младший священник откашливается. А это значит, что он споет «Опасного Дэна Макгру».

— Историю, — повторил мистер Муллинер, с мягкой непреклонностью закрывая дверь, — Мервина, сына моего кузена, и клубники.

В сферах, где вращались они оба (продолжал мистер Муллинер), часто дебатировался вопрос, действительно ли Мервин, сын моего кузена, даже еще больший олух, чем мой племянник Арчибальд — тот самый, который, если вы не забыли, так удачно имитировал наседку, снесшую яичко. Кто-то вставал на сторону одного, кто-то — на сторону другого. Но хотя вопрос все еще остается открытым, нет ни малейших сомнений, что юный Мервин был вполне законченным олухом для ежедневного потребления. И как раз это его качество мешало Кларисе Моллеби дать согласие стать его невестой.