Долгая зима - Владимир Иванович Петров

– Васю, сынка её от Желтка, на воспитание возьмём, – нашёл он окончательное решение. – А к Василиске в гости будем ездить, гостинцы городские привозить.

Бабья улица

В последнюю, оправдавшую свою високосность зиму приречная улица деревни стала и подавно бабьей, как прилипчиво прозвал её, родную, прижившийся в городе Вадим Бугров. Ещё троих выбило из мужицкого меньшинства.

Первым схоронили Назарыча, при серьёзной шахтёрской болезни вытянувшего всё-таки до семидесяти лет.

– Чуть что, водярой его глушу, самогонкой сверху придавливаю. На том и держусь! – любил Назарыч выказать свой селикоз вразрез скрытно язвившим языкам о сомнительной его принадлежности к угольщикам.

– Да он близко с шахтой не стоял! – упорным шепотком разносилось ими по тряпочному радио. – Документами умершего брата-шахтёра воспользовался.

Вскорости неожиданно для всех скончался одногодок и сосед Назарыча Коньков, Конёк по-уличному, одиноко и не скандально коротавший свои дни на пенсионе, начисленном за бессомнительный тракторный стаж. Только в отличие от Назарыча, перед кончиной с ранних зазимков чахнувшего в постели, Коньку не суждено было даже прилечь. Не успел он, возвратясь из магазина, куда за хлебом местной выпечки ходил, в избу даже свою деревянную войти. Во дворе, на подходе к сараю с погребком настигла его косая и так споро ткнула лицом в наметённый накануне сугробец, что задохнулся он разом и охладел раньше, чем хлебушек в мешочке возле невысокого дощатого крылечка.

– Тёплой ещё была буханка. Как чуяла, зашла, – слёзно повторялась всеизвестная Мотаня, живущая сама по себе полудева-полувдова, частенько бывавшая у Конька.

Родственники вдовствующего третий год Конька не одобряли его приветливое расположение к пьющей и падкой на чужое добро Мотане. Непредсказуемости её боялись. Видели, как легко брала она к себе на постой залётных ухажёров и скандально выпроваживала вскоре с вывернутыми карманами. Могла, как напоследки с ней случилось, даже простить побои пришлому по шабашным делам квартиранту и словно венчанная жена дожидать его, желанного, после тюремной отсидки за кражу, не торопившегося вернуться к ней.

– Не бойтесь, не совращу вашего старпёра, – смеялась она над обеспокоенными родственниками Конька. – Сковородку семечек за ночь слузгаем – и вся любовь. Спасибо скажите за моё внимание к нему, за то, что одиночество его скрашиваю…

Не тягались с нею родственники Конька. Себе дороже будет, думали. Запрошенного «спасибо» тоже не сказали. Растраченных на выпивку пенсионных денег Конька и двух пропавших банок с мёдом не простили. Промолчали они и при кончине Конька. Хотя, может, на этот раз и отблагодарить им не мешало бы Мотаню за её своевременный приход. Не увидь она Конька во дворе, попробуй найди его потом? Мигом занесло бы начавшимся сильным снегопадом и мешочек с хлебом, и самого Конька, упокоившегося в инфаркте.

Родственных, даже отдалённых связей, характерных для глухоманных деревень, Бугров с покойными не имел, но знался с ними довольно тесно. Сызмальства толкался возле, корешкуя с их ребятишками, погодками своими. Подростком, на равных с Назарычем и Коньком, в сенокосную пору добывал нелишние для многодетной своей семьи трудодни.

Не потерял он этих, годами сотканных, связующих нитей и при городской жизни. Приезжая на родину, привозным спиртом смягчал селикоз Назарыча. Подолгу сиживал и с Коньком, выуживая затаённые в нём полезные для своих научных разработок интересные откровения о прошлом деревни.

Потому-то, не подгадавший приехать на похороны земляков, Бугров первым делом, как объявился в деревне, счёл нужным побывать на их могилах. Дружков детства – скотника колхозной фермы Гришу Болотного и вынужденно отдыхающего Андрея Генычева, снятого с трактористов за размороженный им двигатель, – пригласил.

– Нежелательно сейчас на кладбище, – заметил Болотный. – Завалило его свежаком. Классно сыпал, скажу тебе! На лыжах только можно до могил добраться, и то лишь на широких, охотничьих.

– Нельзя, так нельзя, – согласился с ним Бугров. – Где помянем?

– В моём кабинете можно. Как директор базы приглашаю. Классно на сене посидим, земляничным салатом из деликатесных засохших ягод и листочков закусим.

– Не годится на базе. Помины всё же. По-человечески, за столом нужно.

– В мои холостяцкие хоромы, может? – предложил Генычев. – Никого не стесним. Спокойно, чин-чинарём помянем.

Но спокойно посидеть им не дали местные кореша. Дружно заявились, словно поджидали, когда колбаса и солёные огурчики нарежутся. Болотному такое явление не понравилось. Он вылез из-за стола, по-медвежьи, приземисто косолапя, шагнул к незваной полудюжине любителей дармовщины, поинтересовался:

– Чем богаты?

На всех оказалось полбутылки самогона.

– Всего-то?! А, ну, слушай сюда. Пустые – кругом. За выпивкой – марш!

– Отставить! – на правах обладателя спиртного и закуски отменил его команду Бугров. – Проходите, ребята. Присаживайтесь. – Недовольному принятым решением Болотному шепнул: – У меня с запасом. По паре рюмок всем нальётся. Не гоже выпроваживать. Свои же, уличные. Родня, считай.

С лихвой хватило на три налива. При скудноватой закуске и с похмельных дрожжей заметно развезло мужиков. Задымили они дешёвыми сигаретами, загалдели.

– Пора мне, – поднялся Бугров.

– Не спешил бы, Вадь, – попросил Болотный. – Продолжение классное организую.

– Нет-нет. Для помина вполне достаточно выпили. К тому же на день лишь я. Так что без меня продолжайте.

– Жаль. – Болотный нацедил из последней поллитровки две стопки, одну протянул Бугрову: – Давай, Вадь, на посошок тогда. Классную водку привёз. Верно, братаны?

Присутствующие согласно закивали, стали благодарить Бугрова за гостинец. Такое внимание к нему позволило Вадиму внимательнее приглядеться к землякам. «Какие же они запущенные! – подумалось ему. – Небритые. Волосы засалены. Лица помяты настолько, что даже алкоголем не разгладились, как бывало. Болезненность многих несомненна. Чефиркин бледен, потихоньку покашливает в углу. Явный тубик. Смуглый Воронов, напротив, совсем почернел. Сердце, видно, шалит. Иванчиков за голову то и дело хватается. Давление, похоже, его рукой водит… Словом, перестроились, надемократились!» Захотелось ему высказаться.

– Друзья! – решительно полоснул он по пьяному галдежу, выдержал паузу до установления тишины. – Земляки мои дорогие! Определённо не нравитесь вы мне сегодня. С июньского мальчишника на речке года не прошло, а глядя на вас, кажется, все три-четыре отлистались. Сдали крепко, не в обиду будет сказано. Видно, с похоронами и поминами других о своём здоровье забыли. Не годится, друзья мои! Передых от гульбы требуется. В баньке попариться и отмыться. О мужских своих достоинствах вспомнить, чтобы на нашей Бабьей улице мужским духом запахло…

Искренне говорил Бугров, с юморком вроде бы, но в самом серьёзном намерении задеть за живое, ещё теплившееся в тускнеющих душах и глазах земляков. Не зря, кажется, старался. Потупились мужики. Задумались на минуту, и то хорошо…

– За тебя особо тревожусь, – приобнял Бугров хозяина избы, вместе с Болотным вышедшего проводить его. – Бомжуешь, гляжу, под собственной крышей. Газовое отопление так