Долгая зима - Владимир Иванович Петров

Бугров посмотрел на часы:

– Успеваем на ночной. Собирайся. Свяжусь вот с начальством и к поезду.

– Не рискну. Вирус какой-то не ко времени подцепился, голову надвое разламывает, температуру под сорок нагнал… Давай на утро отложим.

– Не опоздаем?

– Не должны. Алёша говорил, на обследование Андрейку в город повезут. А это, сам знаешь, только в одну сторону семьдесят. Туда-сюда проедешь, дня нету. Глядишь, не сразу и справку дадут. Так что, думаю, в лучшем случае послезавтра хоронить будут и то, если Андрейкина сестра приедет.

Выехали только в следующую ночь. Состояние Мишина не позволило раньше. Бугров попросил у проводника вагона стаканы, достал водку:

– Помянем? Не противопоказано твоему вирусу?

– Рискнём. Наливай.

Выпили, не чокаясь и без закуски. Завспоминали о Генычеве. Им не мешали. Единственный по купе попутчик вышел вскорости. Больше к ним не подсаживались.

– Надо же так бесславно закончить земное, – сокрушался Мишин о Генычеве. – А ведь красиво начинал! В город вслед за невестой-студенткой выбрался. По душе работу выбрал. В своём строймонтаже лучшим электриком был. Руку и голову имел. Женился, квартиру получил, отцом стал… Живи да радуйся, казалось бы. Нет же! К ещё более, по его разумению, красивой жизни тянулся.

– Водкой увлёкся – вот и вся тяга!

– Не скажи, Вадь. Не выпивка для него вначале главной была. Независимости, свободы действия во всём он желал, чего, конечно же, не мог иметь при строгой и требовательной жене. Чтением книг увлёкся, что опять же не на пользу семейному ладу. К мужскому товариществу тогда прибился, само собою, не мыслимому без выпивки. Водка же, став постоянной спутницей для него, к разрыву с женой привела и в деревню направила, где он и сфинишировал вот окончательно…

До деревни добрались удачно. В тёплом автобусе ехали. Вышли на взгорке. Бугров отыскал взглядом Генычеву избу:

– Вот те на! Темны окошки-то. Точно опоздали!

– Не привезли ещё с города, – уверенно возразил ему Мишин. – При несчастном случае там хлопот с обследованием хватает. С такими безлошадными, как Андрейка, и вовсе не спешат. Вдобавок день-другой в платном морге подержат. Для поправки бюджета. Их порядки сам недавно испытал, когда братишка залился.

– Помню. В ту июльскую пору как раз отдыхал в деревне. Но тот случай, Витя, особый. Долго твоего братца не могли из воды вытащить. Почернел он до неузнаваемости. Опознание долгое потребовалось и всё прочее… Впрочем, зря спорим. Вон мать Сергунка у соломенной скирды возится. У неё и спросим.

– Вчера похоронили, – огорчила она приезжих, коротко и без излишних эмоций ответила на их вопросы. – Возили в город, спрашиваете? Возили. В тот же день вернулись. Так что ночь, как и положено покойнику перед похоронами, Андрейка в своём доме переночевал… Как умер? Всякое болтают. На Гришу Болотного больше всего валят. Может, и правильно. Почему так думаю? Сын о нём пьяно буровил что-то нехорошее, и сама видела, как Гриша волок Андрейку по дороге. Издалёка, правда. Верёвкой обвязал за шею и тянул… Кто из родни приехал? Сестра здесь. Жена и дочь, спрашиваете, были? Нет, не приезжали… Как хоронили? Хорошо хоронили. Снег возле дома и на кладбище бульдозером расчистили. Народу много собралось. Товарищ, одноклассник Андрейкин, начальник из района говорил. Поминали в колхозной столовой. Я не ходила. Не люблю на помины ходить. Сын говорил, всем и водки, и еды хватило… Как мой сынок-то? Спит. Угомонился под утро лишь. Поминали всё…

Бугров поблагодарил её за подробную информацию, извинился за отвлечение от дел. Знал, что этой пожилой, сухощавой, не по годам подвижной женщине после смерти мужа и повесившегося по пьянке придурковатого зятя приходилось разрываться на два двора. У себя хозяйствовала, не получая серьёзной помощи от сына, в свои тридцать пять с гаком не помышлявшего невестку привести матери на подмогу. Каждодневно и у овдовевшей смолоду дочери, оставшейся с двумя девочками, кружилась.

– На таких вот работящих, непьющих бабах и держится наша Бабья улица, – кивнул Бугров на понёсшую во двор весомый навильник соломы женщину. – Без них, семидесятилетних и чуть старше, мигом многие дворы захиреют, огороды одичают…

– Да, некрасиво получается, – согласился с его доводами Мишин. – Нет должной поддержки старым. Моих возьми. Братишка мой второй наконец-то после долгих скитаний по свету прибился к родному берегу, но без матери пальцем по дому не шевельнёт. Даже посаженную ею картошку не вырастит: сорняк задавит или жук съест. У бабы Веры ещё веселее. Детьми и внуками любого калибра полон дом, а на ней одной, почти девяностолетней, всё держится. Откуда только силы берёт?

– Работа их подпитывает, словно аккумулятор какой. Не могут они без работы жить. Без повседневной, посильной, не дающей крови до всяких там тромбов и прочего старческого загустеть, – сильно сказал Бугров. – Не менее важно для них осознание своей полезности и нужности, что вряд ли свойственно мужчинам. Потому-то, возможно, мужики, даже непьющие, раньше женщин затухают. На длиннющую нашу улицу, если прикинуть, одному лишь мужику за семьдесят, и то носа не кажет, больше в лёжке дни остатние проводит…

Предпоследнее февральское утро не торопилось разжигать тронутую бледной синевой тяжёлую ещё темень. В такую рань поднимать до нервной устали замотанную дорогой и похоронными хлопотами Андрейкину сестру Марину, пусть и одноклассницу, Бугров не решился. К тому же, после бессонной ночи, им самим, в особенности прихворнувшему Мишину, требовался отдых. Они так и сделали.

На кладбище отправились в полдень вместе с Мариной и её родственником Толяем, главным организатором скорых похорон.

– Не думал, что за день можно управиться с освидетельствованием. Как умудрился? – удивился вёрткости Толяя Мишин.

– У колхозного начальства измором выбил лучшую машину. В городе тоже не стеснялся во все нужные двери стучаться, – охотно отвечал польщённый похвалой Толяй. – Пришлось, правда, и горячительного кое-кому с пользой плеснуть.

По пути из ворот крайнего дома к ним вынырнул неопределённого возраста лысый дядька, с ходу подключился к разговору, словно участвовал в нём изначально. В прошлое лето Бугров смог приглядеться к этому, осевшему у местного бизнесмена, шабашнику, отменному плотнику и не менее искусному прощелыге-наглецу.

– Шёл бы ты своей дорогой, Игнатич, – попытался он оттеснить его, но поддержки, к удивлению, не получил.

– Идём с нами, – сказала Марина.

– Хорошо, что встрелся, – обрадовался даже Игнатичу Толяй. – Забегал к тебе, пригласить хотел с нашими вот гостями на кладбище сходить. Не застал.

– А я видел гостей. Догадался, пойдёте к моему другу. Поджидал здесь. Заодно тут и хозяевам помог. Пригодится при случае. – Игнатич повернулся к Бугрову для пояснения. – Денежки, скажем, понадобятся. С ними в деревне туговато. Не