Памятник крестоносцу - Арчибальд Джозеф Кронин

ковырялись в огороде. Направо, вдалеке, виднелась лужайка, обнесенная тисовой изгородью, и там два джентльмена среднего возраста лениво играли в теннис, перебрасывая мячи через провисшую сетку. На соседней лужайке несколько дам с крокетными молотками гоняли через ворота шары. А рядом, в беседке с красной черепичной крышей, сидела группа мужчин и женщин под присмотром няни, и оттуда то и дело доносились взрывы смеха. Повсюду царила атмосфера отрешенности и покоя, что вместе с запахом гниющих листьев и растений, обилием самшита, темной листвою кустов, скрывающих полуразрушенный грот, где среди папоротников стояла греческая статуя – к несчастью, разбитая, – и высокими готическими башнями создавало впечатление чего-то нездешнего, нереального, величественного и застывшего.

У главного подъезда они позвонили, и их провели через вестибюль, выложенный черными и белыми мраморными плитами, в приемную, обставленную, пожалуй, несколько вычурно и старомодно, но солидно: тяжелые драпировки, мебель в стиле буль – вдоль каждой из стен стояло по четыре стула. Здесь тоже чувствовалась какая-то жизнь: в соседней комнате слышались негромкие голоса и веселое позвякивание спиц, а откуда-то сверху доносились звуки штраусовского вальса, который кто-то громко барабанил на таком разбитом и глухом пианино, что Стефен отчетливо представил себе, как мелькают пожелтевшие клавиши под бурным натиском пальцев. Под мелодичные звуки «Сказок Венского леса» перед ними и предстала Джулия, заботливо подталкиваемая сзади чьими-то руками.

Она стояла перед ними, переводя взгляд с сына на дочь и улыбаясь с тем отрешенным видом, который даже в минуты самых тяжких домашних неурядиц отличал ее. Она была в платье с пышной юбкой, отделанном – сообразно ее представлениям о моде – кружевами, с газовым шарфом вокруг шеи и розовым бантом на каждом из запястий; волосы ее были завиты «а-ля Помпадур», лицо обсыпано пудрой, – казалось, будто это белая маска с бархатными, обведенными чернотой глазами; в общем Джулия производила впечатление женщины эксцентричной, но интересной и элегантной.

– Как вы сегодня чувствуете себя, мама? – спросила Каролина.

– По обыкновению, хорошо. Я всегда хорошо себя чувствую в дни под знаком Стрельца.

– Видите, Стефен приехал навестить вас.

– Значит, ты вернулся из Парижа? – Не обращая внимания на Каролину, Джулия подошла и с самым радушным видом опустилась на стул подле него. – Ну, как тебе понравились французы?

– Приятные люди. И так же приятно повидать вас.

– Спасибо, Стефен. Ты по-прежнему живешь с той женщиной? Ну, с той самой, которой так опасался твой отец?

– Нет. Я решил для разнообразия остепениться.

– Неужели вы не помните, мама? – поспешно вмешалась Каролина, желая предотвратить дальнейшие бестактности, и с готовностью, страдальческим голосом пояснила: – Стефен ведь давно вернулся из Франции. С тех пор он уже успел побывать в Испании.

– Ах, в Испании… Помню, когда меня девочкой отец возил в Мадрид, мы изрядно намучились с лакеем, который не желал кипятить для нас воду…

– А сейчас, – упорно следуя своей линии, продолжала Каролина, – он работает над своими картинами в Лондоне.

– Да, конечно, – кивнула Джулия и, снова повернувшись вполоборота к Каролине, обратилась к Стефену: – Ты ведь пишешь картины. Я только на днях вспомнила, как ты совсем маленьким мальчиком любил ходить по галерее в Хейзелтон-парке с моим милым папочкой, – это было до того, как он продал картины и занялся геликоптерами. Однажды мы даже решили, что ты пропал или, может быть, утонул в озере. Поднялся страшный переполох. А потом тебя нашли в картинной галерее: ты сидел совсем один на полу перед какой-то картиной.

– Верно, верно. – Стефен утвердительно кивнул. – Там была одна поистине страшная картина с множеством окровавленных воловьих туш: «Мясная лавка» Тенирса. Она мне очень нравилась.

– Вот тогда, – оживленно продолжала Джулия, – твой отец и подарил тебе ящик с красками.

– С этого, по-видимому, все и началось, – рассмеялся Стефен.

Джулия не поддержала его. Она могла оставаться совершенно серьезной, когда вокруг все смеялись, и неожиданно рассмеяться, когда все остальные были вполне серьезны.

– Нет-нет, мой дорогой. – Она покачала головой и назидательно подняла палец. – Что в человеке заложено, тому он и будет следовать, что бы ни говорили другие.

Стефен никак на это не откликнулся, но про себя подумал: «А ведь это самое разумное высказывание, какое я слышал за сегодняшний день». Последовало молчание; затем, движимый не столько любопытством, сколько несвойственной ему заботливостью, Стефен спросил:

– Вам здесь нравится?

– Очень. Ничто меня не раздражает и не утомляет. Здесь вроде курорта – а это мне всегда нравилось – и в то же время обстановка более интимная и публика более изысканная. У нас отличный врач – молодой человек, но хорошо разбирается в терапии мочевого тракта и, по-моему, чрезвычайно внимательный. Сиделки, бедняжки, очень услужливы – готовы расшибиться для тебя в лепешку. Жизнь здесь спокойная: утром я с удовольствием гуляю, днем довольно много сижу, а по вечерам у нас начинаются светские развлечения – концерты, иной раз даже балы. Случается, к нам приезжает фокусник, а кроме того, у нас собственный оркестр из двенадцати человек. Хотите верьте, хотите нет, но один из наших джентльменов просил меня, – о, вполне корректно, конечно! – просил меня спеть. Когда я была романтической девушкой и увлекалась религией – это было еще при жизни покойного каноника Пьюзи, – я мечтала о том, что когда-нибудь стану монахом… то есть, я хотела сказать, – быстро поправилась она, – монахиней. Теперь, когда я, видимо, обречена жить чуть ли не в заточении, я пришла к выводу, что здесь все-таки лучше, чем в монастыре.

Стефен сочувственно кивнул, пораженный разумностью суждений Джулии: сейчас он отчетливее, чем когда-либо, понял, как много у него общего с этой странной женщиной – его матерью. От нее, конечно, он и унаследовал это пренебрежение к условностям и ненависть ко всему банальному, полное безразличие к тому, что происходит вокруг, и, несомненно, эту тягу к уединению, побуждавшую его считать себя своеобразным уродом, исключением из общего числа. Он бы не возражал, если бы все эти странности привели его к веселой беспечности Джулии, но у него, к сожалению, это вылилось в нечто прямо противоположное. В то время как его мать безмятежно парила в облаках, он неотвратимо погружался в бездну отчаяния.

Вот о чем он думал, пока Каролина с сосредоточенным видом тихо беседовала с матерью по поводу всяких практических дел. Были обсуждены проблемы белья, стирки и потребности в теплых вещах на зиму, Джулия выслушала все это и тут же забыла. Затем были переданы и приняты с добродушной иронией наказы Бертрама Десмонда. Тут по всему зданию пронесся гул гонга, через минуту в дверь постучали, она приотворилась, и чей-то голос вкрадчиво доложил: