Памятник крестоносцу - Арчибальд Джозеф Кронин

Он не мог не съязвить, но сосредоточенное и покорное выражение, сразу появившееся на ее лице, и взгляд, который она бросила на синюю лампочку полицейского участка напротив, побудили его добавить:

– Да, в виде исключения я был сегодня в опере. А вы, наверно, ходите сюда довольно часто.

– На все спектакли сезона. Музыка для меня – большая радость.

Но тон, каким это было сказано, говорил, что музыка была для Клэр не радостью, а скорее утешением; о том же говорило и скорбное лицо, которое, утратив краски и мягкие очертания юности, стало почти угловатым, под глазами залегли тени, нос словно бы удлинился, а подбородок вытянулся. Черное платье, хотя и сшитое с превосходным вкусом, однако лишенное каких-либо украшений, равно как и черный кружевной шарф, который она накинула на голову, придавали ей не просто строгий, а почти суровый вид.

– Вы один? – спросила она после мучительного молчания.

– Сейчас – да. Мой приятель уже ушел.

Она помедлила, собираясь с духом.

– В таком случае, может быть, зайдете ко мне побеседовать? Не можем же мы стоять так на улице. Я живу совсем рядом, на Найтс-бридж.

Приглашение было сделано деловитым тоном, и хотя Стефен спешил домой, он все же кивнул в знак согласия, возможно, правда, его заинтересовала происшедшая в ней перемена. Ее машина – темно-синий открытый «даймлер» – стояла неподалеку, и через несколько минут они уже быстро катили на запад по пустынным улицам.

– Какая роскошь, Клэр! – насмешливо заметил он. – Эта штука, пожалуй, получше вашей старой «де дион».

– Эта машина взята напрокат, – возразила она. – У меня теперь нет собственной. Я беру ее из гаража. По вечерам я вполне могу обойтись и метро. А днем пользуюсь ею… езжу на работу и с работы.

Его слух неприятно резанула нотка жалости к себе, прозвучавшая в ее тоне. К чему эта поза мученицы, добровольно обрекшей себя на неудобства лондонского метрополитена? Но он спросил лишь:

– Вы работаете?

Она наклонила голову.

– В приюте Святого Варнавы для бедных девушек. Я там почетный секретарь. А руководит всем этим наш уважаемый отец Лофтус.

– Лофтус! – воскликнул он.

– Да, это изумительный человек. Он был для меня… – Она помедлила: – Большой моральной поддержкой.

Стефен хотел было что-то сказать, но промолчал. Вскоре они добрались до Слоун-стрит, где она снимала квартирку на верхнем этаже бывшего особняка. Она провела его в гостиную – длинную, довольно узкую, но приятно обставленную комнату, выдержанную в серовато-серебристых тонах, с пушистым ковром и строгой мебелью. На стенах, друг против друга, в рамах из белой полированной сосны, висели его картины, которые она купила семь лет назад.

– Они хорошо здесь выглядят, правда? – спросила Клэр, заметив его взгляд, и, прежде чем он успел что-либо сказать, продолжала с наигранной живостью, по-видимому скрывавшей душевное волнение: – Вы, очевидно, узнаете здесь кое-что из моих старых вещей. Я многое перевезла из Броутона. Я ведь почти все время провожу здесь. Езжу только к детям на каникулы. Николас уже учится в Веллингтоне, а Гарриэт – в Роди`не. Вот их портреты, на бюро.

Она указала на фотографию в серебряной рамке и, пока Стефен рассматривал снимок, сняла шарф и перчатки и подошла к небольшому столику, на котором стоял термос и накрытое салфеткой блюдо.

– Хотите чего-нибудь выпить? Садитесь, пожалуйста. Тут у меня горячее молоко. Но может быть, вы предпочтете виски с содовой?

Он мог бы поклясться, что она вздохнула с облегчением, когда он сказал, что предпочитает молоко. Несмотря на ее оживление, он чувствовал, что она очень нервничает, хочет довериться ему и вместе с тем ужасно боится уронить себя в его глазах. Пока она наливала молоко, он исподтишка изучал ее. От ноздрей ко рту у нее пролегли морщины разочарования. Она стала более разговорчивой – ему казалось, что она все время подстегивает себя, стараясь поддержать беседу. На письменном столе стояла картотека, лежало несколько блокнотов, список прошений – словом, разные бумаги, связанные с ее благотворительной деятельностью, а над всем этим, рядом с фотографией детей, – большой портрет священника, красивого, с высоким целомудренным челом, от которого, казалось, так и веяло величественным спокойствием. То был, бесспорно, Лофтус. Стефен подошел поближе, чтобы рассмотреть его.

– Это и есть священник приюта Святого Варнавы?

– Вы знаете отца Лофтуса?

– Когда-то знал. Он жестоко обошелся с Дженни… моей женой… когда она работала в Доме благодати. – И небрежно добавил: – У него здесь вполне откормленный вид.

– Ах, Стефен, как можно так! Вы только посмотрите, какое у него благородное лицо.

– На фотографии человека можно сделать каким угодно, Клэр. – Он улыбнулся без тени ехидства. – А вот если бы я вздумал написать его, я бы проник под этот толстый слой жира. – Внезапно он расхохотался – это был короткий спазматический смех, закончившийся приступом кашля. Он вытер глаза выпачканным красками платком. – Извините. Мне просто пришло в голову, что я ведь и сам чуть не стал таким.

Она молчала и даже не сказала того, что само просилось на язык. Он снова сел.

– Как поживает Джофри?

Она мучительно покраснела, но ответила совершенно спокойно:

– Полагаю, что хорошо. Мы не виделись с ним несколько месяцев.

Теперь ему уже нетрудно было сложить вместе разрозненные кусочки мозаики. Хотя Клэр не порвала с Джофри, она, во всяком случае, старалась видеться с ним возможно реже, а жизнь свою заполняла – быть может, с несколько чрезмерным пылом – благотворительностью, участием в различного рода комиссиях, всякой благовоспитанной филантропией. И все же сколько одиноких, горьких минут познала она в этой красивой комнате, где было так прохладно сейчас после жары и духоты театра и где так приятно пахло лавандой!

Молчание грозило стать тягостным, а этого ни в коем случае не следовало допускать. Клэр поднялась и предложила Стефену сэндвич – тоненький треугольничек белого хлеба, с обрезанными корочками, на котором лежал кусочек плавленого сыра и половинка маслины.

– Боюсь, что это не очень сытно.

– Я не голоден, – сказал он. – Я съел целый котелок рубца с луком перед тем, как идти в оперу.

Клэр вспыхнула и быстро взглянула на него. Ну почему он все так огрубляет? Бессознательно или нарочно? И у нее захолонуло сердце: она в смятении спросила себя, зачем пригласила его в это убежище, которое ей стоило таких трудов создать и куда не ступала нога ни одного мужчины, кроме отца Лофтуса, ну а он – священник и в счет, так сказать, не идет. Неужели человек, что сидит сейчас перед нею, действительно Стефен Десмонд? В этом ужасном готовом костюме