Баловни судьбы - Марта Кристенсен

Сусанна выразительно взглянула сперва на него, потом на Макса.

— Думаю, пора прекратить этот бесплодный спор, — решительно заявил Макс. — Ты, Аннерс, извини, но, видишь ли, сейчас для этого слишком жарко, а кроме того, я жду сегодня гостей, и мне хотелось бы успеть переодеться до их прихода. Давайте просто признаем, что сегодня мы не договорились, отменять нам свое первоначальное решение или нет, раз уж ты не в состоянии изменить своим принципам. Может быть, с твоего позволения так и запишем?

Все смотрели на него выжидающе и с насмешкой, надеясь, что он, как всегда, уступит. Стоило ему только сказать: «Олл-райт! Пусть они получат свою музыку», — и все похлопали бы его по плечу, погладили по головке: вот теперь ты снова наш милый, добрый Аннерс.

— Я настаиваю, — сказал он. — Всякое другое решение ошибочно. Пусть даже вы считаете иначе и сейчас действительно жарко. Я требую, чтобы прежнее решение оставалось в силе, как у нас и заведено.

— Отлично, — сказал Макс, — так и договоримся. Я обещал ребятам дать ответ завтра. Вот и объявлю, что все остается по-прежнему: и им придется оплатить половину стоимости нового проигрывателя. Но я сохраняю за собой право сказать им, что все, кроме тебя, готовы пойти им навстречу. Полагаю, ты не возражаешь?

— Нет, конечно, я уверен, ребята меня поймут.

— Будем надеяться, — сказал Макс.

— Я уверен, — повторил он, улыбнулся и с некоторым удивлением заметил, что улыбнулся только он один.

— — —

Они смеялись над ним. Так он и знал. А он ненавидел, когда над ним смеются.

Он лежал, подложив руки под голову, и тупо разглядывал сучок в деревянном дне верхней койки, оказавшийся почти прямо перед глазами. Они смеялись над ним, и он убежал от них, лежал теперь в одиночестве на своей постели, чувствуя, как саднит царапина на щеке и болит синяк под глазом.

Смеялись просто так, не столько со зла, сколько по дурацкой привычке, когда на всякий случай высмеивают все, чего не могут понять или не знают. И хорошо, что так. Пусть никогда и не узнают. Он мог бы остаться дома, пока не пройдет синяк и лицо не примет нормальный вид, но не захотел и вернулся, хотя ничего, кроме насмешек, по возвращении не ожидал.

Он закрыл глаза — даже это причиняло боль, все время ему было больно.

Черт побери! — подумал он. Ах ты, черт побери!

Нет, зря он вернулся и домой ездил зря. Это он тоже знал. И тем не менее, сидя в поезде и прислушиваясь к веселому размеренному постукиванию колес на стыках, он незаметно для себя поддался совершенно идиотскому чувству, что все, возможно, будет не так плохо, хотя и не мог объяснить, чего же, собственно, ждал. Это чувство не оставило его и на пароме, когда он переправлялся через невероятно голубой в тот день пролив, и так же незаметно отзвенело, не оставив и следа, пока он поднимался в квартиру по лестнице, покрытой протертым до дыр линолеумом.

Потому что все вдруг оказалось таким же, как и всякий раз, когда он возвращался домой. Он снова почувствовал себя восьми-девятилетним детдомовским мальчиком, который на выходные приезжал домой. Крупная, беспокойная женщина с печальными или слегка осовелыми главами пылко и жадно обнимала его и тотчас вручала пять крон на кино. А по возвращении он нередко получал еще пять и пару крон сверх того либо от матери, либо от мужчины, который сидел в кресле, курил, с нетерпением ожидая его ухода, а то лежал в спальне и звал ее к себе, как избалованный, капризный ребенок, с той только разницей, что на зов этого ребенка откликались.

На этот раз в день его приезда она была заметно возбуждена. Не пьяная, но и не вполне трезвая, она пребывала в таком взвинченном состоянии, что в любой момент от нее можно было ждать слез или вспышки гнева. Он отметил это, не думая о том, что приучил себя относиться к ней, как к больному, чье состояние и настроение легко угадать сразу, остается только терпеливо сносить его причуды до конца визита.

Она принесла пиво и водку, и со знакомым чувством стыда он сел за стол выпить с нею. У нее быстро развязался язык, глаза заблестели, как всегда на этой стадии опьянения. Потом они осовеют, и он не знал, что хуже. Она сказала, что нашла работу, и он по-взрослому строго спросил, сколько она уже работает и долго ли, по ее мнению, продержится. И, заверив его, дескать, на этот раз долго, она призналась, что у нее появился постоянный мужчина. Согласно кивнув, он подумал, что обо всем этом уже слышал и раньше — и о постоянной работе, и о постоянной связи.

— Я теперь себя соблюдаю, — заявила она и, взмахнув рукой, опрокинула свою рюмку. Он принес из кухни тряпку и вытер стол. Вопреки рассудку в глубине души он верил ей, хотел верить.

— Тебе же самой будет лучше, — сказал он, имея в виду и ее новую работу, и новую связь.

— Намного лучше, — кивнула она и внезапно, уронив голову на стол, заплакала. А он сидел, застыв в растерянности, и не знал, что делать.

— Было бы еще лучше, если бы... если бы ты не пила так много, — помедлив, решился сказать он.

— Это тебя совсем не касается, — раздраженно пробормотала она. — Зачем ты приехал домой, если только ругаешься?

Она по-прежнему сидела, уронив голову на стол, а он пристально смотрел на нее. И вдруг, помимо его желания, перед глазами возникла картина из прошлого. Он, совсем маленький мальчик, стоит во дворе среди старших ребят, Предвкушая развлечение, они придвигаются ближе, а самый взрослый, ухмыляясь во весь рот, задает вопрос: «А чем это, Тони, твоя мать занимается?» После чего следует громкий