Гагаи том 1 - Александр Кузьмич Чепижный

мужик покинул ее с двумя детьми. Она и тронулась умом. Детишек у нее отобрали, в приют передали. С тех пор и осталось за ней это девичье имя — Парася. Стар или мал — все так кличут. Живет она одна. То там накормят ее, то в другом месте. Ни одних похорон не пропускает. За поминальный стол первой садится. Кое-что из одежды, которая после покойника остается, по обычаю раздают нищим, убогим. Парася тут как тут. В том и ходит, что люди дадут.

И к Пыжовым Парася заявилась пораньше. Сидела тихо, терпеливо. Тупо смотрела на Авдея.

Двери в доме Пыжовых раскрыты настежь. Во дворе тоже полно народа, на улице. Мужики отдельно. Бабы себе. Стояли группами, разговаривали. Не столько о покойнике говорили, сколько о своих житейских делах. Да и пришли они сюда не потому, что уважали усопшего. Просто испокон веков здесь так ведется. А если похороны в воскресенье, тем более — божий день. Пришел проводить покойника — имеешь полное право на поминки оставаться, дармовой стакан самогонки выпить.

В тени забора на гладкой, отполированной штанами сухой колодине сидел Иван Пыжов. Впервые за много лет он переступил порог этого ненавистного дома. Взглянул на мертвого брата, припомнил смерть отца, стычку с Авдеем... И не было в его душе жалости к усопшему, не было сострадания. Сидел, дымил самосадом, прислушивался к разговору мужиков.

— А ежели не зажелаю коллективизироваться?! — говорил Кондрат Юдин, мужик невзрачный, похожий на сушеного ерша. Лицо у него маленькое, но приметное, живое. Бороденка — три волосины в два ряда. Из-под лопнувшего лакированного козырька ветхого картуза шильцами кололись мышиные глазки. Портки на нем все в заплатах. Ситцевая рубаха из женкиной вылинявшей кофты переделана. На ногах стоптанные, порыжевшие от времени сапоги с отвороченными — для форса — голенищами. Это, наверное, глядя на Кондрата, было сказано: «Голь перекатная. Безлошадным числился Кондрат в списках незаможников, и бескоровным. А землей владеет. Землю новая власть дала. И заважничал Кондрат, хозяином себя почувствовал. — Вот не зажелаю — и все тут, — кипятился.

Его собеседник Харлампий Колесов — молчун и дядя себе на уме — бросил сквозь прокуренные усы:

— Вестимо.

— Как блины печь — лучше с голоду подохнуть, — насмешливо вставил Иван Пыжов.

Кондрат кольнул его глазами:

— А ежли у меня стихия такая?

— Ну, — развел руками Харлампий, — супротив стихии не попрешь. Как она, значит, повернет, так и будет.

— Вот какой дуб свалился, — оживленно кивнул Кондрат в сторону пыжовского дома. — А почему?

— Известно, самогонка скопытила.

— Не, Харлаша, не кажи, — протянул Кондрат. — Самогонка всякую хворь начисто снимает. А помер Авдей от тоски. Дюже тосковал по землице, что сынок, Тимошка, оттяпал. Вот в чем стихия.

Кондрат копал могилу Авдею. Принес заступы, его и угостила Анна — за труды праведные, чтоб земля покойнику пухом была. Раньше всех помянул Авдея. Потому и потянуло его на «хвилософию».

— Опять же, исплотации лишился, — раздумчиво продолжал Кондрат. — Тоже тоска. — Он с чувством превосходства глянул на молчавшего все это время Харлампия. — Вот, мил человек. Так и Кондрата! лиши землицы, запрети бабу исплотировать — и пропал Кондрат. Понесут раба божьега копытами вперед, червю могильному на утеху.

— Да уж наедку с тебя, — снова ввернул Иван Пыжов, косясь на тщедушного, сухонького Кондрата.

— Ага, — согласился Кондрат. — Наедку и впрямь, не то что с твоего братца. Токи как бы там ни было, а коллективизироваться мне никак не с руки.

— Поглядим, — сказал Иван. — Сам запросишься.

К двору подошли Елена с Сережкой.

— А где ж твой? — спросил Иван.

— Батя сказал «обойдется», — выхватился Сережка. — Я тоже не хотел — маманя заставила.

— Так, — понимающе кивнул Иван. — Узнаю Тимофея.

— Не захотел кривить душой, — будто оправдываясь, сказала Елена.

— Значит, дома остался?

— К вам пошел. Хату надо кончать.

— А... — поднялся Иван. — Давно пошел?

— Вместе вышли.

— Так я тогда поспешу.

Они разошлись в разные стороны. Иван двинулся вдоль улицы. Елена скрылась в воротах пыжовского подворья. Сережка, на мгновение задержался, стрельнул глазами вслед матери, повернулся и... замелькали босые пятки, схватилась пыль.

— Куда понесло?! — крикнул Кондрат. — Возвернись, паршивец!

— Обойдется! — откликнулся мальчонка и припустил пуще прежнего.

— Э-эх, — провожая его взглядом, осуждающе покачал головой Кондрат. — Гнида, сопля, а туда ж: «обойдется». — Он ожесточенно сплюнул. — Вот семя антихристово — никакога тебе почтения упокойнику.

— Пример видит, — глубокомысленно изрек Харлампий, кивая в сторону удаляющегося Ивана. — По колосу и зерно.

— Не-е, не кажи, — вдруг запротестовал Кондрат. — Не к месту твоя присказка. Нешто запамятовал, как Авдей жизню Ивану сковеркал? Не-е, Ивана не гудь. Такое не забывается. Хай упокойничек спасибо скажет, что хоть перед погребением проведал его брательник. Коли разобраться — зловредный был усопший, земля ему мягким пером. И сын, Тимошка, не от добра сбег. Видать, запустил ему Авдей сала под шкуру. — Кондрат свернул еще одну козью ножку, пыхнул дымом. — Опять же, взять дитя, — вел он неторопливо. — Оно похлеще нашега чует и добро, и зло.

— Истинно, — вставил Харлампий.

Кондрат убежденно повторил:

— Не-е, дитя гудить — последнее дело. Вон с каким выбрыком подалось, что лошонок застоялый. А почему? Потому как оно нутром своим смерть отвергает. Оттого и жалости не имеет. Не хочет понимать скорбей человеческих. Не желает, и все тут. Такая, стало быть, в нем стихия заложена.

4

Улица, которой шел Иван Пыжов, круто поднималась вверх. Там, на сырту, ближе всех к почерневшему от времени, скособоченному, потерявшему одно крыло ветряку, стояла его хата — ветхая, жалкая. Да и то сказать, лет ей немало, долго она была заброшена, пока хозяина по свету носило.

Взяли Ивана на японскую — под тридцать ему было. Жену, двоих детей оставил, какое ни есть, хозяйство. Взяли не без злого умысла Авдея. Увезли. И все рушилось. Все прахом пошло. Вся жизнь...

Знать, не в добрый час сцепился он со старшим братом, если судьба так несправедливо, так жестоко обошлась с ним. В одном из боев пуля разорвала ему щеку и выбила зубы. Зашили, заштопали, и снова на передовую. Едва возвратился в полк