Гагаи том 1 - Александр Кузьмич Чепижный

племяш, — сказал с досадой, с болью. Потянулся к Тимофею за огоньком. — Рано мы с той коммуной затеялись. Суди сам. Вольно же было хоть тому же Авдею ржать да лежебоками нас обзывать, когда у него одного больше добра было, чем у всех коммунаров. В хозяйстве что главное? Капитал. Вложишь капитал — оно и видно. Тот же инвентарь возьми. Чем работал Авдей? Трактор, трехлемешные плуги, сеялки, молотилки с механическим приводом, триеры. А что имели мы? В одну лямку с клячами своими впряглись, разом борозду вели.

Иван склонил сивую голову, окутался клубами дыма.

— Недоедали, недосыпали, как черти толклись. А чем кончилось? — Резко повернулся к Тимофею: — Вот и смекай.

Тимофей молчал, слушал, размышлял. Конечно, дядька Иван прав. Хозяйство только тогда будет сильным, если под ним крепкая материальная основа заложена... Слушал и прикидывал, как и что у них с колхозом получится. Ведь тоже соберутся такие же безлошадные... И ему стало не по себе, будто на душу навалился тяжелый камень.

— Опять же, — подумав, продолжал Иван, — возьми с другой стороны. Сами-то мы были готовы к коммуне? Нет, работать нас не надо было заставлять, потому как дорвались до земли. А в остальном? Да я первый норовил поперед остальных свое брюхо набить. Сколько среди волков по-волчьи жил! И так — каждый: урвать бы поболе для своего интереса.

— Не, не все такие, — возразил Тимофей. — В одну кучу не вали.

— Може, и так, — охотно согласился Иван. — Только мы всею допрежнею жизнью к тому приучены.

— И все же ломать это надо.

— К тому и веду, — подхватил Иван. — Соберешь колхоз и с этим столкнешься. — Положил руку на плечо Тимофею: — Вот такие мои слова. Вместе, оно всяк скажет, сподручнее незаможникам будет. Одна у нас дорога — в колхоз. Да только чтоб с понятием все делалось... — Он расправил картуз, плотно надвинул на голову, позвал: — Пойдем, что ли. Все про других хлопочешь, а свою хату никак не кончишь.

— «С понятием», — поднимаясь, невесело отозвался Тимофей. — То ж и оно, что дело новое. Нетореной дорогой идем, немудрено заплутать.

5

Как ни скуп был Михайло, а раскошелился: барашка освежевал, заколол подсвинка, нескольким индейкам головы отрубил. Бабы с ног сбились, спозаранку стали к печке.

Запасся Михайло и самогоном, пусть знают: не нищего хоронят — хозяина. Пусть видят — для отца ему ничего не жаль. Пусть помнят...

А в горнице уже начиналась панихида. В руках священника мерно раскачивалось кадило. Волнами поплыл дурманящий ладанный дымок.

Обступили гроб мужики — рукава платками, рушниками перевязаны, — понесли на подворье. Слабо ахнула Марфа, поплелась следом. Знала, что надо плакать, выпроваживая хозяина в последний путь, а слез не было. Еще при жизни Авдея все выплакала. Боли не было. Уже и та улеглась, вызванная воспоминаниями и мыслями о загубленной жизни.

Взвыла плакальщица — разбитная, голосистая бабенка — Глафира Косова, без которой ни одни похороны не обходятся:

— Ды закатилось ясное солнышко ненаглядное! Ды закрылися твои глазыньки ясновидящие! Ох, горе нам горькое, горемычным...

За гробом шла Марфа в черной кашемировой шали с длинной бахромой. Ее поддерживали Елена и Антонида. Тут же — Михайло, Степанида с мужем. Евдокия вела Гриньку за руку. Шла Фрося — статная, красивая. Она и не пыталась придать своему лицу скорбное выражение. Ее несколько удивленный взгляд будто говорил: «К чему все это, если жизнь только начинается, если ее настойчивый зов гремит в крови, если светит солнце, и голова хмелеет от ожидания, и к сердцу подступает томление — необъяснимое, неведомое ранее, такое тревожное, заманчивое, волнующее!»

Кондрат Юдин, поблескивая маленькими глазками, с простодушием слегка выпившего человека говорил своему неизменному спутнику:

— Не-е, Харлаша. Стихия, она, брат, всем правит. Ить Авдею и не снилось, что Кондрат прихлопнет его крышкой. А прихлопну. Ей-ей. В лучшем виде заколочу — на веки вечные. С рук на руки передам властям небесным.

— Передашь, — как эхо отозвался Харлампий.

Гроб внесли в церковь. Отслужили панихиду.

— Приидите, последние целования даде, братия, умершему... — проговорил отец Леонтий.

— Несут! — вскрикнул Сережка, услышав священное песнопение. — Несут, тять!

Тимофей выпрямился, вогнал топор в стропилину, снял фуражку, сдернул кепчонку с головы сына. Оставил работы и Иван, подшивавший потолок обаполами, которые снизу подавал Савелий.

Дорога на погост пролегала рядом. Процессия приближалась, Тимофей смотрел на отца. Сверху хорошо был виден весь он — вытянувшийся, с венцом на бледном лбу, с вызывающе торчащей бородой.

Гроб поравнялся с домом, поплыл дальше. Тимофей не заметил откровенно ненавидящего взгляда Михайла. Не слышал осуждающего ропота старух. Стоял, упрямо сжав губы, провожая гроб холодно блестящими из-под насупленных бровей глазами. К нему жался притихший, растерянный, напуганный ликом смерти Сергей. Тимофей машинально ерошил его вихры большой шершавой ладонью. Сильная рука отца успокаивала Сережку. Но смутная, необъяснимая тревога не оставляла мальчишку.

— Я-то не умру. Правда? — с надеждой заглянул он в глаза отцу.

Тимофей плотнее прижал его к себе, раздумчиво ответил:

— Не в том дело, сынок. Главное — на верный путь стать, правильно жизнь прожить, с открытым сердцем...

Тимофей вздохнул глубоко, шумно, поплевал на руки, взялся за топор. Савелий, подавая снизу обапол, крикнул:

— Держи, Иван!

Работа продолжалась. И лишь Сережка, обхватив стропилину, все еще смотрел в сторону кладбища. Не по-детски хмурился его лоб.

А там, меж кладбищенскими покосившимися крестами, все шло своим чередом. Отец Леонтий прочел молитву. Кондрат Юдин, лихо взмахивая молотком, прибивал крышку. С новой силой заголосила, запричитала Глафира:

— Ды на кого ты нас покинул, свет-батюшка Авдей Авдеич?! Ды нешто мы не почитали тебя, не лелеяли?! И кто оборонит, защитит нас от злых, лютых недругов? Слезьми горючими обливаемся. Сиротинушками мы зостались обездоленными. Обездоленные судьбинушкой горькою...

Ей подвывали бабы, охотно наделяя покойника всеми и всяческими добродетелями, качествами действительными и мнимыми. И разжалобили-таки народ. Старушки вздыхали, вытирали глаза, шумно сморкались. Вдруг взвыла Степанида:

— Батюшка, мой родненький! — Кинулась к гробу, упала на него. — Не отдам тебя! Не отдам! — кричала в исступлении.

Плакала Антонида, забыв все зло, содеянное ей свекром. Закусив губу, боролась с подступающей слабостью Фрося. Смахивала слезы Елена. Она не однажды хоронила своих боевых друзей. И всегда была твердой. Тогда, над могилами погибших за революцию, звучали мужественные слова, гремели