Тристания - Марианна Куртто

— Мне приятно разговаривать с людьми и приносить в мир красоту, — пояснила Ивонн. — А еще выбирать розы для приятных мужчин, которые везут их домой приятным женщинам, — добавила она, и в ее глазах мелькнул плутоватый огонек.

— А ты чем занимаешься? — вежливо спросила Ивонн, по-видимому пожалев о своей колкости.

Мы ведь уже увидели друг друга, — хотел сказать я, — к чему нам все эти расспросы. Но вслух ответил:

— Продаю и покупаю рыболовные снасти. Привожу идеи из Англии, приезжаю с идеями сюда. На Тристане сильны традиции предков: мы относимся к морю, как к близкому человеку, и читаем мысли рыб. Мы убиваем их с любовью и вкушаем, точно лучший деликатес: для нас рыба дороже золота.

Ивонн молча смотрела на меня, держа в руке пустой бокал.

— Заказать тебе еще чего-нибудь? — предложил я, а она отерла губы и закашлялась, как будто в ее горле закрутилось колесико.

* * *

В тот вечер я взял Ивонн за руку во второй раз, и она не отдернула ее. Она смотрела на меня и видела, как я обгораю в пламени свечи, точно комарик, который добровольно летит на смерть. Потому что такова его судьба. Но я не был комаром, Ивонн не была пламенем, и судьба тут тоже была ни при чем. Я своими ногами поднялся на борт корабля, своими ногами ходил по земле родного острова, своими ногами пришел в цветочный магазин. Я сделал выбор и отныне живу в этой стране, где мокрое небо разъедает землю, а люди избегают смотреть друг другу в глаза.

— Можно проводить тебя до дома?

— Спасибо, сама дойду.

— В городе в такой час опасно.

— Это мой город.

— И что с того?

— Ну, хорошо. Если ты обещаешь защищать меня от грабителей.

— Ценой своей жизни.

— А от плохих парней?

— И от них тоже. Особенно от них. Я не буду сводить с тебя глаз.

— А если я припущу бегом и исчезну в толпе?

— Тогда я выслежу тебя по веснушкам. Ты замечала, что они осыпаются с твоих щек?

— Замечала. Мать говорила мне об этом в детстве. Их трудно вымести с ковра.

— Ты веришь в судьбу?

— Что?

— Ничего.

— Я верю в людей и птиц. И в кофе.

— Интересная вера.

— Еще бы! Я сама придумала ее.

— Расскажешь по дороге подробнее?

— Расскажу, если обещаешь слушать.

Так повторялось из вечера в вечер.

Я мерз у дверей магазина, наступало шесть часов, и дверь распахивалась. Она скрипела, потому что смазка на петлях высохла, а новую никто не покупал.

Ивонн выходила мне навстречу, от нее пахло цветами, чернилами и вдавившимся в пальцы металлом.

Мы шли в какой-нибудь клуб или кинотеатр. Проникались «Десятью заповедями», наблюдали, как рушится «Мост через реку Квай». Усаживались на красные кресла, точно королевские особы, и смотрели фильм. Когда сеанс заканчивался, мы ждали, пока свет зажжется и выгонит нас обратно в холодную темноту улиц.

Время от времени мы бывали в дешевой закусочной возле парка, где ели нарезанный толстыми дольками картофель и панированную рыбу. Ивонн обожала эту рыбу, я же чувствовал в ней только вкус муки и прогорклого жира. «Добавь соли», — предлагала Ивонн, а я рассказывал ей о морских обитателях и о том, как их поднимают из волн и тотчас опускают на шипящую сковороду.

Однажды, когда после ужина мы пили кофе, по вкусу похожий на деготь, я рассказал о птице, в животе которой нашли черную жемчужину.

— Разве жемчуг бывает черным?

— Бывает. И розовым тоже.

— Не верю.

— А зря.

— И где сейчас эта жемчужина?

— Выставлена в поселковом клубе.

— А что такое поселковый клуб? — поинтересовалась Ивонн и посмотрела на меня с противоположной стороны стола, точно с расстояния в тысячу километров.

Когда у Ивонн был выходной, мы спали допоздна, а потом подолгу завтракали. Ходили в универмаг, покупали ей дешевые сережки, а мне лосьон после бритья — потому что им пользуются все цивилизованные мужчины. Сидели на скамейке в парке, бросали семечки откормленным птицам и придумывали им до смешного торжественные имена.

Иногда я замечал, что прохожие таращатся на нас, но Ивонн не обращала на это внимания. А может, ей было все равно. Она не думает о том, смотрят на нее или нет, и поэтому на нее смотрят все, да еще потому, что она со мной, — а я неправильный, я другой: таких люди не любят.

Люди не любят чужих.

А мне, в свою очередь, кажется, что люди здесь чужие сами для себя: они как будто родились комками из костей и мяса, и родители завернули эти комки в кожу, которую купили на рынке. Глаза тоже взяли первые попавшиеся, как пуговицы на лотке со швейными товарами, и теперь эти глаза совершенно не подходят к лицу, на которое их поместили. Взгляд каждого местного жителя словно бы недоуменно вопрошает: почему меня заточили именно в это тело?

Ивонн была со мной, но я боялся, что долго это не продлится. Я был плохим человеком, я поступил неправильно, оставил своих любимых, которые махали мне с берега и верили: он скоро вернется. Ивонн никогда не спрашивала, как я мог решиться на такое, потому что понимала причину моего отъезда: она тоже томилась беспокойством, тоже старалась отклониться от курса, который пытались указать ей другие.

А может быть, она не спрашивала потому, что не хотела знать.

Я приехал к ней, я был рядом и массировал по вечерам ее гудящие ноги. Если и было что-то плохое, оно осталось далеко позади, на острове. Отсюда ничего не видно.

Когда Ивонн задавала вопросы о Лиз, я отвечал, что мы стали просто друзьями, что спим бок о бок, как брат и сестра, что я перестал чувствовать себя счастливым. Я не рассказывал ни о глазах Лиз, цвет которых менялся в зависимости от дня лунного месяца, ни о шее, изгиб которой был словно выведен Господней рукой. «Мясо она вечно пережаривала», — говорил я, и на лице Ивонн появлялась довольная улыбка — все люди такие, все злорадствуют над промахами тех, кто был когда-то рядом с их возлюбленными.

На самом же деле у Лиз ничего не пригорало, и она всегда жарила мясо правильно. Когда я